Первый день каникул

Просыпаясь, Лейни потягивается на скомканных простынях, стараясь не думать, чем сегодня займётся. Первый день каникул, вчера она уже отметила окончание учёбы. В одиночку. Постель провоняла пивом, засыпана сигаретным пеплом. Она встаёт, чтобы отдёрнуть штору, и тут же спотыкается о пустые бутылки. Лейни распахивает окно, обнажённая кожа покрывается мурашками. Вечером она так набралась, что заснула пьяной и голой под заунывные песнопения "возрождённых христиан". Мутный туман в комнате отступает под натиском солнечного света, пусть неяркого, как всё в Западном Йоркшире, но от которого слезятся глаза. Лейни хмуро пялится вниз, изучая свалку под окном. Это её привычный утренний ритуал, о котором, разумеется, никто не знает. Не убедившись, что пространство от стены дома до железнодорожной насыпи, осталось неизменным со вчерашнего вечера, она весь день чувствовала бы себя как в чужой обуви не по размеру. Сгнившие останки железной лестницы поросли бурьяном. Посеревшие от влаги ящики когда-то были составлены пирамидой, но давно обрушились. Чуть в стороне непонятное тряпьё наползает кучей на обломки шкафа. Иногда Лейни кажется, что из-под тряпья выглядывает синий корешок книги, но она никогда не пыталась проверить. В детстве мать запрещала ей ходить с той стороны дома, чтобы не наткнуться на ржавый гвоздь. Свалка возникла ещё при родителях и продолжала жить по сей день, хотя они-то уж год как на кладбище. Удар в дверь заставляет её повернуть голову, не более того. В спокойном взгляде Донована нет ничего отталкивающего, но Лейни почему-то хочется плюнуть ему в лицо. Брат затаскивает за собой швабру и принимается усердно намывать пол с таким сосредоточенным видом, будто делает операцию на открытом сердце. Ухмылка поднимает уголок её губ с одной стороны - там, где нет проклятой ямочки. Лейни нарочно выгибается, опираясь о подоконник и выставив вперёд ногу. Она чувствует, как солнце, бьющее в спину, раскрывает корону лучей вокруг её головы. Чёртов святоша едва заметно краснеет. Это самый лучший момент, Лейни готова фыркнуть от удовлетворения. Его волосы причёсаны, рукава клетчатой рубашки тщательно закатаны. От Дона несёт как в магазине бытовой химии: средством для стирки и гелем для волос. У Лейни - побритый неделю назад лобок и растрёпанные рыжие патлы. У Дона привычка закусывать губы, когда нервничает. Вот как сейчас. - Ты проспала утреннюю молитву, - его глаза опущены, оценивая проделанную работу. Лейни хочется ещё больше его унизить, правда, она не знает как. Но придумает обязательно. От тихого монотонного голоса Дона нестерпимо чешется кожа. Громким он становится теперь только вознося молитвы своему Господу. Какой же он слабак! Не дождавшись ответа, Донован склоняется ещё ниже и нахохливается, будто голубь под дождём. Всё тело Лейни уже покрылось мурашками от холода, но она терпит. Закрыть окно или накинуть на себя одежду выглядело бы сейчас как поражение. А она не собирается сдаваться. - Отвали, Хрюша! - ворчит она негромко в сторону захлопнувшейся двери. Всё-таки Лейни не настолько сумасшедшая, чтоб сказать это Доновану в лицо, напомнить о его детском позорном прозвище. Дон вернулся из тюряги тихим. Словно ему отрезали руку или ногу, и это увечье сделало его другим человеком. Нет, он ходит, разговаривает, ест, но больше не напивается в хлам, не валяется в пыли перед пабом, не орёт похабные песни так, что птицы снимаются с веток. Готовит еду, сам стирает свою одежду, не говорит грубых слов и молится три раза в день. А ещё он собирается "очистить их дом от скверны". "Возблагодарим Господа нашего!" - произносит он каждый раз перед едой. Улыбка Лейни становится похожа на оскал. Изо всех сил она желает оказаться как можно дальше отсюда. Когда-то он был другим, был просто её старшим братом. Устраивал попойки с друзьями, свистел громче всех, когда их сестра Сэнди отплясывала на деревенских танцах "шесть в ряд", и его глаза блестели. Поругавшись с отцом, он становился грубым, рявкал на всех, кто к нему приближался. Но были и хорошие дни. В их доме бывало шумно и весело. Лейни разглядывает потолок, часто сглатывая, чтоб не заплакать. Она не плачет теперь даже когда одна. Какой смысл? Шум с улицы наконец заставил её отойти от подоконника. Она так сильно прижималась к деревяшке, что наверно будет синяк на заднице, а от пальцев в доске должны были остаться углубления. Сирена боли, пока ещё далёкая, пульсируя, раскручивается в голове. Лейни натягивает топ с шортами - пижаму, которую она выбирала уже без мамы, потому что за год выросла из старых вещей... Когда Лейни спускается вниз, Донована не слышно. Кухня пуста. Либо её брат закрылся в своей комнате и замаливает грехи, либо свалил в город. Каникулы же! Самое время и ей как-нибудь развлечься. И когда она думает "развлечься", то вовсе не имеет в виду мытьё посуды или стирку грязного белья, накопившегося за неделю. Плевать! Выскакивая из дома, Лейни несётся по дорожке мимо старой белой Тойоты брата - значит, он не уехал, вот срань Господня! - мимо высохших рыжих газонов соседей, мимо пухлого старикашки Твидлди на велосипеде. Перепрыгивая трещины в асфальте и засохшие потёки грязи, она мчится, хватая воздух широко открытым ртом, пока дыхание не выравнивается, тело находит привычный ритм, и вот она готова бежать хоть до самого Йорка. "Сыграй со мной" - читает Лейни на рекламном плакате. Но кто и с кем предлагает сыграть, ей уже не интересно, разве что мозг схватывает на бегу картинку чёрных волос и ярких коралловых губ модели с билборда. - Эй, ты куда? Она тормозит на этот возглас - корпус наклонен вперёд, толчковая нога выброшена назад в прыжке - поза довольно рискованная в смысле равновесия, - поднимает глаза и видит в окне припаркованной у тротуара машины одноклассника, Билла. Прищурившись, тот изучает её не слишком закрытое тело. - Утренняя пробежка, - кричит в ответ Лейни, окончательно останавливаясь. - Разве это не пижама? Только сейчас Лейни замечает длинноносую Джин, которая выглядывает из-за Билла. Оба они пялятся на неё. - Сейчас все так бегают. Новая мода, - цедит сквозь зубы Лейни. Зубы и правда заныли будто от мороженого. Это та самая Джин, которая больше всех в классе жалостливо кудахтала над ней после похорон родителей. - А я думала... - На себя посмотри! - перебивает Лейни. - Вырядилась с утра пораньше как на свидание! У них и правда свидание, доходит до неё. И вроде бы это никак не должно её касаться, но в животе скручивается узел из склизких кишок. Билли был единственным, кто никак не изменил своё к ней отношение после всего дерьма, что обрушилось на их семью. Он ей, можно сказать, нравился. И уж точно она не желала такого парня длинноносой дуре Джин. Та, вздыхая, кладёт блондинистую голову Биллу на плечо, парень виновато морщится. Лейни мысленно призывает молнию, ведро навоза, рухнувшее дерево на эту пустую крашеную башку. Бесполезно. - Катитесь отсюда, вы оба! Билл прищуривается, потом тянется назад, с улыбкой распахивая пассажирскую дверцу. - Покатили с нами! Судя по вытянувшемуся лицу и круглому рту Джин, она тоже не ожидала такого. - Что за хрень! Ты тройничок решил замутить? - Лейни отворачивается, чувствуя, как проклятый румянец заливает щёки, шею, грудь. - Приглашаю с нами прокатиться... Ну, как знаешь. Даже когда машина отъезжает от тротуара и набирает скорость, Джин продолжает пялиться на неё, выворачивая шею. Вот сучка! После каникул в школе опять будет обсуждать её "грязный язык" с Сарой. Сзади слышится тарахтение двигателя, и полицейский автомобиль, рыкнув, подваливает к обочине. Первоначальный испуг отступает. Улыбка неудержимо расплывается по лицу Лейни, как масло по поверхности воды. За рулём Стюарт, его кудрявые волосы вспыхивают красным, когда парень выбирается из машины, направляясь к ней вразвалку, поигрывая дубинкой у пояса. - Мисс, на вас слишком мало надето для такой погоды. Я арестую вас за несоблюдение правил приличия в общественном месте... заверну в плед и буду отогревать чаем! - парень подмигивает, сдерживая хохот. Лейни пытается нахмурить брови, но рот растягивается сам собой, а глаза ощутимо печёт от того тепла, которое непроизвольно изливается из самой глубины души, и выражается во взгляде. Лейни называет это "лучи любви". Она влюблена в Стюарта с самого детства, по-хорошему влюблена, как в брата, с тех пор, как Стю вместе с Доном забегал к ним после уроков, чтобы резаться в приставку. "Его невозможно не любить, такой милый," - говорила мама, и малышка Ли, сидя в своём детском стульчике с полным ртом каши согласно мычала в ответ. - Так что, Зарянка, прокатишься с нами в участок? Стю с детства так её называл. Робин, зарянка, горихвостка - маленькая птичка с серой грудкой и рыжими взъерошенными пёрышками на голове, раньше этих пташек часто можно было встретить в лесу, теперь всё реже. Лейни молчит. Ей хочется, чтобы Стюарт сказал что-нибудь ещё, и его немного скрипучий голос вплёлся в хор звуков, исходящих со всех сторон: ветра, со свистом скользящего между домами, молодых мягких листьев, трущихся друг о друга, как сдобное тесто в руках мамы о поверхность стола, когда его сдавливают, мнут и тянут в разные стороны её сухие руки. Песок на тротуаре похрустывает под резиновыми подошвами кед, когда она переносит вес с одной ноги на другую. Шипение шин по асфальту на соседней улице. Её слишком громкое дыхание сквозь одну ноздрю, которая вечно заложена. - Из дома сбежала? - спрашивает Стю. Он не упоминает имени Дона. Давно уже. Лейни едва заметно качает головой, улыбка тускнеет. Как бы она ни хотела сбежать из захолустного городишки, ей ничего не поделать с этим, по крайней мере, до совершеннолетия. Но всё не так уж плохо. Впереди каникулы, и она точно не собирается скучать.