Вечный

Когда Гарри Поттеру было семь, и он смывал кровь с разбитых губ и носа в туалете школы, он услышал зов в первый раз. Он испугался даже больше, чем был напуган до того, представляя реакцию тёти Петунии на кровь, испачкавшую светлую ткань рубашки. Он искренне решил, что это была одна из тех «ненормальностей», за которые он был бит уже не раз. Впрочем, он оказался недалеко от правды. Во второй раз он его услышал через два месяца, когда они проезжали над Темзой, чтобы в Лондоне у какого-то знакомого окулиста тёти Петунии сделать заказ на очки для Гарри, ведь прошлые, детские на него уже не налезали. Между вторым разом и первым были четыре избиения от Дадли, неделя в чулане на одной лишь воде и корках хлеба, и одна рана от удара дяди Вернона. В третий раз он услышал зов, когда Дурсли и Гарри, забрав новые очки, остановились в пробке на мосту через всё ту же Темзу. Это было спустя две недели, и ещё одну из них он провёл либо в школе, либо в чулане. Снова без еды. А ещё Дадли, кажется, умудрился сломать Гарри нос, но за ночь тот сам тогда встал на место. И вот, стоя в этой пробке, Поттер всё же целых пять минут размышлял над тем, стоит ли прислушаться к зову. Стоит ли поверить голосу, который звал его в родную стихию, где его настоящий дом. Размышляя, Гарри провёл пальцами по шраму на груди. Даже сквозь футболку, это были болезненные прикосновения. Он провёл пальцами раз, затем ещё и ещё. И понял, что больше таких шрамов ему не надо. Он открыл дверцу автомобиля, и, не слушая криков «родственничков», перепрыгнул сначала ограду дороги, а затем и поручни моста. Темза встретила его приятной прохладой, и он увидел воронку странного свечения под водой. Он неумело гребнул руками раз, другой и наступила тьма. Так закончилось навсегда проживание Гарри Поттера у Дурслей. Когда он открыл глаза, то понял, что лежит на чём-то твёрдом. Над головой ярко светило солнце, громко кричали чайки, а на губах были солёные капли воды. Нечто твёрдое оказалось дном лодки, а сам Гарри… подумать только, был на море. Он мечтал о нём с тех пор, как впервые увидел по телевизору. Море снилось ему много раз, но лишь сейчас, пробудившись, он понял, что море звало его. Звало как могло. И в Темзу он прыгнул по этому зову. Лодка, пускай и покачивалась на волнах, была привязана носом к какому-то деревянному помосту. Гарри встал на колени, и наконец осмотрелся, краем разума ощущая боль по всему телу. В конце помоста, или же пирса, частично опираясь высокими сваями на песок пляжа, стоял двухэтажный деревянный дом, или что-то на него похожее. От этого дома к Гарри быстрым шагом двигался старик: короткая седая борода, пепельно-серые волосы, много морщин на лице, и, самое удивительное, яркие, почти светящиеся голубые глаза. Не дойдя до мальчика пары метров, старик остановился, и лишь его странный балахон развевался на ветру: — Ты уже поднялся? Хорошо. Уж прости, но я сначала пожитки вытащил, а теперь вот за тобой вернулся. Да и тяжеловат ты для моей старой спины. Голос старика не был громким или тихим, но достаточным, чтобы его было возможно расслышать в шелесте волн, набегающих на берег. Старик не выглядел опасным, и Гарри внутренне ощущал, что так оно и есть. — Как вас зовут? — спросил мальчик. — Охохо, как меня только не называли. Но для тебя я могу быть Старый О, или Дедушка О, как хочешь. «Дедушка». Это слово удивительно теплотой отозвалось в груди мальчика, и он ответил: — Здравствуйте, дедушка О. А меня зовут Гарри. Гарри Поттер. Вы… — он помедлил, боясь услышать не тот ответ, — Вы ведь не вернёте меня к родственникам, к Дурслям, правда? — Зачем возвращать тебя к этим ужасным людям, если ты не хочешь, внучек? — улыбнулся Дедушка О, — Пойдём лучше в дом — помоешься от соли и грязи, а затем я тунца поджарю немного — прикупил как раз сегодня. Гарри кивнул, улыбнулся и неуверенно начал вылезать из лодки, боясь, что упадёт в воду. *** Прошел год с небольшим, и прежнего заморыша в Гарри Поттере было не узнать. Он немного вытянулся в росте, набрал вес, а шрамы прошлого теперь были хорошо видимы на загоревшей коже. С дедушкой О он почти каждый день выходил на лодке в океан, который дедушка называл Атлантическим, чтобы ловить рыбу. Они были на воде и в летнюю жару, и в осенние ливни, и даже в зимнюю стужу. Правда, примерно в январе вода всё же замёрзла на несколько сотен метров от берега, и недель шесть дедушка учил его рыбачить сквозь небольшую лунку. Этот их промысел начинался до рассвета и заканчивался, когда время подбиралось к десяти-одиннадцати часам дня. Странно, но Гарри ни разу не было скучно. Более того, он, хоть и одетый в не слишком толстую куртку, купленную в одном из прибрежных посёлков, ни разу не замёрз даже на самом страшном ветру. И даже когда однажды лёд под мальчиком треснул, и он провалился, едва успев зацепиться за край льда, он всё равно замёрз не так сильно, как себе представлял. Закончив рыбачить, они по обыкновению возвращались домой, где дедушка учил Гарри готовить рыбу: от разделки до самых разных видов приготовления, с различными гарнирами. Мальчику, что странно, приглянулись водоросли, которые они не редко вытягивали вместе с, а то и вместо рыбы. Дедушка уверял, что они съедобные, но с добавлением пары специй мальчик мог съесть целое ведро этого «лакомства». После обеда был, как говорил дедушка, «час шепотков», когда общаться было можно только шепотом, а лучше бы вообще спать. Ну а после сна, дедушка учил Гарри. В его сундуках на чердаке было много старых учебников, и они могли целыми днями то умножать и делить, получая всё более странные числа, и даже дроби, то писать перьями, переписывая стихотворения Шекспира, Бернса, Байрона, Чосера, Клэра и многих других, а то играть в города, где надо было не только назвать город, не глядя на карту, но и указать его затем на карте мира. Незадолго до заката они начинали «чинить инструмент», хотя, скорее, это был осмотр, и очень редкий ремонт. Они перебирали крючки, блёсны, лески, грузики, искали и счищали ржавчину, что должно быть острым — точили, что должно быть гладким — полировали. И пускай на пальцах мальчика от этого добавилось мозолей и шрамов, но это, на удивление, были приятные шрамы. Они не болели так, как те, оставленные «родственниками». После ужина дедушка О укладывал Гарри спать, и читал ему на ночь стихи. Голос дедушки был убаюкивающим, как шелест волн у дома, и мальчик нередко засыпал под них. У дедушки был любимый стих, и Гарри знал его наизусть: The Ocean has its silent caves, Deep, quiet, and alone; Though there be fury on the waves, Beneath them there is none. The awful spirits of the deep Hold their communion there; And there are those for whom we weep, The young, the bright, the fair. Calmly the wearied seamen rest Beneath their own blue sea. The ocean solitudes are blest, For there is purity. The earth has guilt, the earth has care, Unquiet are its graves; But peaceful sleep is ever there, Beneath the dark blue waves. (Автор: Натаниэль Готорн) Ночью они спали, а утром, выходя в море, Гарри нередко удивлялся, ведь дедушка О, казалось, противоречил сам себе: любимый стих деда был про тишину океана, про глубину его и спокойствие; а утром дедушка мог болтать без умолку, доказывая это тем, что океан никогда не молчит, и молчания не любит. Вот таким вот странным был его дед, но лишь на свой девятый день рождения, мальчик узнал почему так. Старик рассказал ему, что Гарри был волшебником, и все те странные вещи (на которые дедушка О совершенно не обращал внимания, но каждый раз совершая которые мальчик ожидал наказания) были проявлениями его магии. После этого объяснения и скорого завтрака, на котором Поттер засыпал старика вопросами, а тот лишь отмалчивался, они сели на лодку и плыли несколько часов. Правда, мальчику показалось, что они проплыли гораздо больше, чем было возможно, но он постеснялся поделиться этой мыслью. Они проплыли по океану, затем по какой-то реке, и вышли в небольшом городке, где всё было странным и удивительно волшебным. Гарри не понимал ни слова из того, что говорили все эти люди вокруг, но разные значки, что жили своей жизнью, летающие мётлы, самопомешивающиеся в воздухе котлы, переливающиеся магией и живущие своей жизнью фотографии подтверждали — дедушка О сказал правду. Мастер Грегорович, к которому они пришли, на английском всё же говорил, правда не слишком свободно. Он замерил рост мальчика, длину его рук и ещё несколько менее логичных показателей, после чего выдал на выбор шесть палочек. Впрочем, стоило мальчику только провести над ними рукой, как одна тут же прыгнула ему в ладонь, а в затхлой лавке Грегоровича тут же повеял морской бриз. Дедушка расплатился странными золотыми монетами, а мастер рассказал, что палочка из тиса, а магическая сердцевина у неё из рога серебряного нарвала, что подходит она магам тесно связанным с водой, плоха для огненных чар, и заставляет хозяина быть честным с собой, пока это не станет его второй натурой. У мальчика вертелся миллион вопросов в голове, но привычка дала о себе знать, и едва они сели в лодку — он уснул. Следующим утром они не ушли в море, а сели на пирсе. Гарри крутил в руках новообретённую палочку, а дедушка молча сидел рядом. — Ты ведь тоже волшебник, деда? — спросил его мальчик. — Что-то вроде, — усмехнулся в усы тот. — Тогда где твоя волшебная палочка? — искренне удивился Гарри. — Да вот перед тобой, — он мотнул головой, указывая на воду. — Не понимаю. — Я — Океан, Гарри — ответил дедушка О. — Как это? — Смотри на меня. Поттер перевёл взгляд на дедушку. — Я — Океан, — сказали волны, но старик при этом даже не открыл рта. — Я — Океан, — прогудел ветер. — Я — ОКЕАН. Ощущение неведомой, необъятной и невообразимо древней силы захлестнуло Гарри с головой, ослепило и грозилось утащить в неведомые дали, как штормовая волна. — Я — Океан, — сказал дедушка О своим обычным голосом, и наваждение исчезло. — Но… но… — не нашёлся с ответом мальчик. — Много лет назад я встретил и полюбил одну женщину, — сказал старик, — Она была красива, а наша доченька получилась ещё красивей. Лили. Твоя мама, Гарри. Она была такой красивой, что её собственная старшая сестра, родившаяся от простого мужчины, ужасно завидовала её красоте. Твоя мама родилась нереидой. Нереиды, обычно, воплощения всего самого доброго, прекрасного и хорошего, что есть в море. Но в ней текла и кровь смертных. И она решила пожить немного среди волшебников, которые для меня точно такие же, как и простые люди — временные. В те времена у магов была война, и Лили, вместе с твоим отцом, Джеймсом, попала под пророчество. Попал под него и ты. Оракул провозгласил, что злого мага, что тогда пугал всех магов Британии, сможет победить лишь одно дитя. Под описание попал ты, и ещё один мальчик. Лили надеялась, что они смогут спрятаться, но побоялась спросить моей помощи, укрыться у меня. Тот волшебник убил Лили и Джеймса, и долгие годы я был уверен, что и тебя. Я позвал тебя, едва узнал, что ты жив, внук. По щекам мальчика текли слёзы, и он неотрывно глядел на волны. Они обычно его успокаивали. — Так что да, твои родители погибли совсем не в автокатастрофе. Они погибли героями, и спасли тебя. А твоя тётка… она ненавидела тебя, потому что видела твои прекрасные глаза, точно такие же волшебные, как у твоей мамы. — А почему тогда у тебя другие глаза? — внезапно спросил Гарри. Старик не ответил — лишь мигнул, и его глаза стали точно такими же зелёными. Мальчик слабо улыбнулся, а затем снова задал вопрос: — Так они остановили того злого колдуна? Они… убили его? — Нет и не совсем, Гарри. Он вернётся. Он всё ещё хочет вернуться за тобой. Хоть ты и связан с океаном, и даже теснее, чем думаешь, но ты пока что просто мальчик, просто волшебник, а потому тебе придётся многому научиться, чтобы, когда придёт время, ты смог обрушить целый шторм на этого колдуна. *** Первого сентября тысяча девятьсот девяносто первого года на платформе Девять и Три Четверти, что на вокзале Кингс-Кросс в Лондоне, стоял хорошо одетый мальчик. Форма Хогвартса на нём уже была надета, и хоть внешне этого было не сказать, но сшита она была во Франции. Он сам заказал её, довольно сносно говоря по-французски под одобрительные кивки деда и умилённые улыбки продавщиц. В небольшом чемодане, созданном норвежским мастером, и заказанном, естественно, говоря по-норвежски, были сложены вещи из многих стран мира. Но самой важной у мальчика была не волшебная палочка в покрытых шрамами пальцах. И бледный шрам на его лбу не был самым важным. Нет, важнейшим было воспоминание о вечном океане, что он нёс в сердце. Нёс, и с нетерпением ждал возвращения.