можно.

Вахит не снимал с помощью селфхарма стресс, не вымещал боль, нет.Он делал это ради эстетического удовольствия, ведь изрезанные в мясо плечи так красиво смотрятся на костлявом теле Зималетдинова. Очередной поход в ванную заканчивается исполосовыванием тела острыми концами бритвы, а после этого и любованием порезов в запачканном зеркале.Под ванной валялось куча окровавленных салфеток–личная гордость Зимы. Он их никогда оттуда не убирал–не было надобности да и некуда, а выкинуть жаль. И вот, Ваха готовится провести так ещё одну ночь, как вдруг слышится звон ключей в двери. В голове крутятся два слова: «пиздец» и «Валера».Парень быстро выходит из комнаты, перед этим забыв накинуть полотенце на плечи, чтобы прикрыть следы его «развлечения». Дверь отворяется.На пороге еле стоит кудрявый, кстати, судя по всему пьяный, высокий парниша. –Опа, Вахитик, зда-а-рова, -растягивает слова по слогам Валера. –Здарова, проходи, –лысый разводит руками, приглашая гостя внутрь. Обычно он не пускает никого к себе, но это же Туркин.Туркину можно всё–обнимать Зималетдинова, ночевать у него дома днями, а то и неделями, пережидая отцовский запой. Туркину можно говорить обо всём, за что другому Вахит набил бы лицо, с Туркиным можно курить одну сигарету на двоих, Туркин может всё.И, если надо, Зима позволит ему себя убить. Хватило двух секунд, чтобы Валера, хоть и пьяный, сообразил, что с плечами второго.Бредовые, соответсвующие состоянию мысли о том, что это всё по-бабски, которым не было бы места в трезвой голове, промелькнули в его сознании. Пока Ваха прошёл на кухню, чтобы заварить чай, кудрявый прошёл в ванную. Взял бритву. Таких как он–истреблять надо. Дальше–как в тумане. Кухня, запястья, лезвие… Лужа крови. Да, Туркину можно было всё.