Взаимность

ЯРОСЛАВ

Звезды освещали темное ночное небо, только-только ставшее таким непроглядно черным. Мы оба сейчас находились на балконе семнадцатого этажа в Торчке, который стал для нас, после злополучных самолетиков, неким местом силы, куда мы приходили по одиночке или вдвоем, дабы отдохнуть от суеты и других людей. В этот раз мы пришли сюда стоило нам увидеть потухшие уставшие глаза друг друга, которые, мы знали, были идентичными с нашими же. Говорю так, будто мысли его научился читать, хотя, кто знает? быть может. Я, сидя, что-то бездумно вырисовывал в скетчбуке, облокотившись спиной на ограждение балкона, поставленное, чтобы обезопасить людей от неизменного попадания на тот свет. Даня же облокотился на перила, наблюдая за ночным небом и о чем-то размышляя в своей умной головешке. Я обернулся на него, а он, заметив, пристально посмотрел на меня в ответ. Резко к щекам прилила кровь, заставив в миг согреться, и я замотал головой, давая понять, что нет, ничего страшного, думай дальше. И он, улыбнувшись, снова отвернулся. Даня был красив. Высокий рост красиво дополняло худое, но довольно подтянутое телосложение — результат маминой еды и тренировок в спортзале, которые я устраивал ему каждую субботу. Его темные глаза, цвет которых мне так и не получилось определить, но их блеск можно увидеть и невооруженным взглядом. Его мрачный вид, да грозный нрав, что испарялись, стоило лишь похвалить, смутить, обнять… Всё это начинало медленно, но верно сводить меня с ума. Свое странное состояние я заметил не сразу, но с того момента прошло уже достаточно времени. Мы оба успели довольно сильно измениться, став ближе друг к другу. И вот сейчас, спустя полтора года, как этот «грозный» комочек у нас поселился, я решился. Я ему признаюсь, скажу то, как он мне дорог, и нет, не как брат или друг, а как человек… любимый человек. Я снова повернулся к нему, но в этот раз, чтоб Даня на меня посмотрел, пришлось несколько раз потянуть за край осеннего пальто. Когда он наконец обернулся, то, заметив мои похлопывания по полу, уселся рядом. Я придвинулся ближе, кладя голову ему на плечо. К сожалению, такие тактильности были для нас нормой, так что намеков он не поймет. И правда, он спокойно положил свою щеку мне на макушку, следя на движением карандаша, что рисовал какое-то здание. Мы сидели так минут тридцать минимум, греясь теплом друг друга. Но потом я понял: хватит! пора! Я отодвинулся и посмотрел ему глаза в глаза, и набрав кислорода в грудь, на выдохе произнес: — Дань, я… я люблю тебя. Не как брата, — последние строчки давались с трудом из-за сильного смущения, и получалась какая-то белиберда, — и не как друга… Я закрыл лицо ладонями, думая, не поторопился ли я. Но сделать это надо было, хотя б для того, чтоб расставить все точки над «i» в своем разуме, и в его. Я сидел так, приходя в себя, но ответа так и получал. Я посмотрел на него, растопырив пальцы, не убрав их, а увидел и не счастье, но и не сожаление. Только озадаченность. — Ты сейчас серьёзно, да? Ты же пони- — Стой! — я взорвался. Поторопился, ведь и вправду поторопился. Дурачье, зачем же было портить все и лишать себя того, что было? — не надо тут своего «понимаешь»! Все я понимаю. И забудь, просто забудь. Сделаем вид, что я ничего не говорил. По рукам?! Я резко поднялся, желая уйти, сгорая от стыда. Все испортил… Просто все! Однако стоило мне сделать шаг, как сухая Данина рука схватила меня за запястье. Пробубнив вялое «отпусти», я попробовал вырвать руку, но меня резко потянули обратно. Через секунду я уже был затянут в крепкие объятья. Вновь пришло смущение и мысли о Данькином сожалении. Может он просто так утешить пытается? Я снова пытался выпутаться, но его конечности обвили меня, будто лианы, в звонкий смех, раздавшийся у самого уха, заставил прекратить попытки. — Боже, как же я сейчас надеюсь, что это не дурацкая шутка, не странный пранк, — тихий шёпот, сказанный в ухо, вызывал толпы мурашек и заставил сердце биться, словно на американских горках, — Хотя, какая разница, да? Я тоже, тоже люблю тебя, Яр. Нет, не так. Обожаю. Ты такой по-домашнему теплый, веселый, хороший. Как в тебя не влюбиться до беспамятства? И, неужели по мне это не было понятно с самого начала? Я неуклюже повернулся в его объятьях, поворачиваясь к нему лицом. И заглянув в глаза, увидел там миллиарды звезд, что светились и переливались, как сотни светлячков. Кажется, я влюбился вновь. Я облегченно рассмеялся, упираясь лбом к нему в грудь: — Нет, Дань. Ты свое лицо видел? Оно просто не способно выражать такую эмоцию, — щипок в бок, заставил рассмеяться еще сильнее, — Хэй-хэй, я же просто подкалываю! И нет, это была не шутка. Я почувствовал как меня дрожащими руками притягивают ближе, и сам обвил его шею своими, зарываясь носом в черные шелковистые волосы. Тепло. Было до блаженного мурлыканья тепло и спокойно. Наши тела подходили друг другу, будто детали пазла. Счет времени мы оба потеряли, отдаваясь таким приятным и теплым чувствам. Единственное, о чем я сейчас беспокоился, было желание не уснуть. Приятную дрему разбудило тихое пение Дани: — Days seem sometimes as if they'll never end… — М, что-то знакомое, — промямлил я ему куда-то в шею. Я же и вправду уже слышал этот мотив. Может даже и в исполнении того, кого сейчас так крепко обнимаю. — Молчи и слушай, — он игриво дунул мне в ухо, заставив хихикнуть, — тебе же вроде нравился и мой голос, и мое пение, неужели, как стали встречаться, так можно признаваться, что это была лишь шутка из жалости? — А кто сказал, что я готов встречаться с тобой? — я подхватил его шутливый настрой, отодвигаясь, чтоб смотреть ему в глаза. Все-таки без чего-то мы — не мы. — А что, это не так? Неужели ты хочешь разбить мне сердце? — Дань, пой уже, фантазер, — я улыбнулся и прислонился к его лбу своим. Он прикрыл свои глаза и продолжил. Плавная мелодия лилась, успокаивая и давая сил на то, чем обязан закончится этот вечер на крыше. Из собирания сил на такой шаг меня вырвала еще более тягучая строчка песни: — Rises the mo-o-o-o-on, — последний слог переливался всем тем спокойствием, которое я ощущал. Следующий куплет ему не дали начать мои губы, плотно примкнувшие к его.