Перезвони немедленно.

Никогда бы Дима не подумал, что сможет настолько разочароваться в жизни и людях вокруг. Мир никогда не рушился на его глазах таким образом, даже во времена атак Чумного Доктора, сумасшедшего миллиардера Сергея Разумовского, на северную столицу. Как так получилось, что единственный, кто смог сохранить свой статус в его глазах, был чертов торговец смертью? Просыпаться было… никак. Веки просто поднялись сами, открывая обзор на белый потолок больницы. Сознание не подарило ни секунды беспамятного блаженства, все события до отключки Дима помнил, как свое отражение в зеркале, как сюжет любимого фильма, засмотренного до дыр. Вот Волков, чёртов беспощадный наемник, с главного телевизионного канала города говорит о том, что у них, хороших парней, есть час на доставку Игоря Грома к нему, иначе половина станций метро, полных людей, взлетит на поверхность. Вот Дима в участке, пытается хоть что-то предпринять, вот они отстреливаются от дронов, вот застывшее в ужасе лицо Юли перед ним. И тот момент, когда дрон, созданный его любовником, стреляет в упор, прямо в сердце. Стреляет точно так же, как и сам Хольт своими глазами, полными восхищения Димой. Решение уйти, сбежать из больницы ради тишины хотя бы до утра, даже не проходит мозговой штурм, не сравниваются все за и против, оно просто принимается за данность, и лейтенант уже обыскивает тумбочку и шкаф на предмет своих личных вещей. Вдыхать больно, выдыхать больно, наклоняться больно, тугие бинты, сдерживающие его треснутые ребра в цельном состоянии почти не давят, по сравнению с мыслями, грохочущими как гром в голове. Там, где гром, там и буря, гроза, так ведь? Дима понимал, что приступ истерики сдерживает лишь то, что убраться с этого места он должен как можно скорее, пока никто не заметил, что один из фигурантов самого громкого скандала современной России очнулся и готов давать показания, работать или явиться с повинной. Ничего из этого Дима делать не хотел. Не хотел. Незачем. Незачем, потому что смысла в этом никакого. Разумовский их всех обвел вокруг пальца, снова заставил плясать под свою дудку, легко, играючи, как когда стал новым лицом развития России, как когда стал самым молодым миллиардером с социальной сетью, имеющий все, как тогда водил за нос всех, убивая неугодных себе, и также как тогда почти не прикладывая усилий. В этот раз все за него сделал абсолютно отбитый, лишённый всего человеческого, наемник. Друг детства, любовь всей жизни Разумовского - Волков. Волков растерзал его родной город на части, да так, что Дима его не узнавал. Растерзал все, во что он верил. Людей, которым он доверял. Игорь повелся на каждую провокацию, наступил на каждую мину и задел каждую растяжку, расставленную для него. Из-за этого погибли люди, погиб Фёдор Иванович. А этот до последнего верил, что он на правильном пути, обвиняя всех вокруг, что они ему мешают, должны скрыться из города, ради безопасности. Обвиняя Диму в сотрудничестве – потакании смазливому лицу и обещанию хорошего будущего от торговца смертью Хольта. Черт, Хольт. Хольт, который первый серьезно выслушал его по поводу возможного взлома дронов и который не на словах, а делом, доказал, что ему не все равно на судьбу города и страны, что лишь была для него очередным контрактом. Хольта, который ночами сидел, искал дыры в обеспечении, и в итоге нашел, хоть и слишком поздно. Хольт, который стерпел беспочвенные обвинения в свой адрес от лучшей ищейки и все равно остался в городе, распутывать змеиный клубок вместе с ним. Август, который заинтересовался им сам, по причине просто понравился, Август, который поцеловал его первым потому что- Дима зажмурил глаза и до боли сжал кулаки. Думать про то, что впервые за долгие два года после академии и еще четыре в ней же, он впервые позволил себе открыться другому человеку, позволил почувствовать себя любимым в том самом неправильном и запрещенном смысле, было невыносимо. Почти также невыносимо как осознание того, что все разрушено. Волков в одиночку смог расшатать все доверие людей к закону и правоохранительным органам в их стране. Олег их руками, руками Грома, вернул себе Разумовского и смог с ним сбежать, не понеся никакой ответственности. Понимание того, что он и Хольт были на верном пути, могли все предотвратить еще до всех ужасных событий, бросало в лихорадочную нервную дрожь. Но Игорь его не послушал, сказал не лезть, не мешать настоящему расследованию, дальше продолжать играть в гляделки с очередным подонком-инноватором, пока он сам, непревзойдённый майор Гром вместе со своей звездой Юлей собственными руками отпирали замок на клетке Разумовского. Дима смог об этом узнать только после прямого включения от Волкова. Юля в слезах рассказывала, как согласилась на безумие Игоря, помогла ему во всем. Это воспоминание должно было ранить, но в Диме оно отдавалось лишь как очередная капля в бесконечное море разочарования. — Бред, полнейший бред. Дима со вздохом нашел только свой телефон, ключи от квартиры и паспорт, ни удостоверения, ни формы, в которой он был, не нашлось. Только ботинки, одиноко стоявшие под койкой. В больничной пижаме будет прохладно, но терпимо, летняя жара не успокаивалась до конца даже ночью, будто дублируя события, потрясшие культурную столицу. Тихо двигаясь по коридору, Дима искал пожарную лестницу, ведущую во двор больницы. С планом здания он ознакомился еще на выходе из палаты, воровато осматриваясь на предмет дежурных врачей или медсестер. Во дворе был разбит сад, настолько густой, что в некоторых местах забор не ремонтировали несколько десятков лет. Дима планировал именно так и покинуть территорию. Силы воли хватало только на прямохождение, бинты жгли грудь нещадно, хотя может это были и переломы, точно сказать он не мог. Подтянуться и перелезть ограду в этом состоянии тоже. Щелкнув задвижкой на пожарной двери, Дима вырвался наружу. В глазах ощутимо защипало от свежего воздуха и осознание того, как тяжело было все это время находиться в замкнутом помещении, в узкой маленькой палате, как гудела и какой тяжелой была голова. Аккуратно прикрыв дверь, Дубин облокотился на кирпичную стену, попытавшись вдыхать настолько глубоко, насколько позволяли повязки. Тишина больницы ни шла ни в какое сравнение с тишиной улицы. Первый тихий момент за последние двое суток заставил даже скупо и малодушно пустить слезу. Утерев ее, Дима не без труда оттолкнулся от стены, продолжая свой путь. Рассеивающаяся темнота предрассветного часа говорила о том, что время где-то примерно три утра, и через час улицы полноценно зальет солнцем, а значит надо ускоряться. Попутно вытягивая телефон из длинного непривычного кармана, Дима надеялся, что он включится и на нем есть хоть сколько-то процентов. Идти домой от Боткинской пешком не улыбалось абсолютно. Смартфон мигнул экраном, приветливо вспыхивая часами и строкой уведомлений. Два пропущенных от: Август. SMS от: Август Перезвони немедленно. Дима даже ухмыльнулся через силу. Даже в такой ситуации Хольт не мог умерить свой пыл, написал в повелительном наклонении. А знал ли он вообще, что Дима был в отключке? Что в него стреляли практически в упор, что он лежал в больнице? Хотелось бы верить, что знал. Хотя если бы знал, почему не приехал? Почему не был с ним? Соблюдал субординацию? Кому нахуй не наплевать сейчас? Входящий вызов от: Август. Дима искренне не знал, что он мог ответить ему. Боялся того, что Хольт мог рассказать ему. Нет никакой вероятности, что Разумовского поймали и все снова хорошо. Нет никакой вероятности, что все люди, невиновные граждане, целы и невредимы. Нет никакой вероятности, что Август сейчас спокойным голосом ответит на этот звонок. Дима не выдержит сейчас никакого давления. Он с трудом выдерживает гравитацию и повязки, он просто не сможет противостоять чему-то другому. Он пропускает вызов, тупо поглядывая на телефон, пока не доходит до края сада, где ветшалый забор редеет и способен пропустить беглеца. Идя по уже асфальту, тротуару, зебре, Дима думает, что такси надо вызвать хотя бы на расстоянии пары домов от больницы. Ещё молиться всем богам, чтобы оно работало и не ввели режим ЧС с комендантским часом. Тогда путь до дома будет практически нереальным квестом. Присаживаясь на холодную лавочку за двумя улицами от места проведения сегодняшней ночи, Дубин снова берет телефон в руки. Три пропущенных от: Август SMS от: Август Возьми трубку, я вижу, что ты появился в сети. Дима, это несмешно. Димитрий, ещё минута и я высылаю машины на твою геолокацию. «Ого, бесплатное такси прямо сюда, было бы неплохо,» - думает Дима. Только вряд ли до дома довезет. От разговора бегать долго не получиться, и, тяжело выдохнув, он разблокировал телефон, отвечая на сообщения коротким: Дай мне минуту. Прикрыв лицо руками, Дима отложил телефон. Полнейший бардак в его голове никак не хотел задвигаться на задний план, он не понимал, хотел ли он слышать новости по самому громкому делу или нет. Хотел ли он сейчас слушать жалобы или резкое «Прости, но после такого я не желаю ничего видеть и слышать о России ближайшие лет пять, чао». Хотел бы, что бы Август ласково назвал его «mijn liefste» и сказал не расстраиваться, что все будет хорошо. Хотел бы он правды или лживой надежды. Дима читал много книжек, смотрел много фильмов, где главный герой переживал катарсис, кризис личности и разрушения парадигмы собственных убеждений и жизни. Он бы никогда не подумал, что сам окажется в таком положении и описанные словами или кадрами страдания в этот момент могут быть в сто тысяч раз хуже. Отнимая руки от лица, Дима был только уверен лишь в том, что хотел услышать голос единственного человека, который его не подвел и не разочаровал за этот период своей жизни. SMS от: Август Я выехал. Ответь на звонок. Входящий вызов от: Август. Дима дрожащими (он только сейчас заметил!) руками нажал «принять» и приложил телефон к уху. — Привет. — Hallo, lieverd, wat sta jij jezelf toe? Немыслимо, Дима, chaos, устроенный вашим правительством, поражает масштабами. А про тебя мне никто, Ik herhaal het nogmaals, никто не мог ничего сказать, никакой информации. Где ты и что с тобой? Димины глаза затопили слезы. Почему, ну почему только Августу не все равно? Почему его друзья не написали ни слова, почему никто из отделения не оставил записей о том, что произошло? Почему только торговец смертью интересуется им? И какого, блять, черта он думал, что Август будет обвинять его в чем-то, или стыдить? Почему он думает только о плохом, даже не вспоминая о хорошем? Может потому что ты сидишь в больничной пижаме посреди пустой улицы и рыдаешь от того, что кому-то не все равно? — Дима, ik rijd 100km per uur in de stad, если ты не ответишь сейчас же, accelereer ik naar 200 en vermoord ik zeker iemand! Дима даже не заметил, как губы разошлись в улыбке. Он не понял ни слова, но взволнованный тон и искреннее беспокойство будто отключили все мысли в его голове, оставляя лишь образ человека, переживающего за него. — Прости. Я тут, сижу на месте, не думаю, что ближайшее время смогу встать самостоятельно, жду тебя? Где ты там говоришь едешь?... — В смысле не можешь встать сам? Он не знает, понимает Дима, не знает, что по лейтенанту стреляла в упор его собственная разработка, не знает, что Дима провалялся весь вечер и половину ночи в больнице. А Дима не знает, как сказать об этом вслух. Поэтому просто говорит прямо, хватит с него иносказаний: — Просто приезжай, пожалуйста, я не думаю, что смогу сказать вслух. — Дима, ответь немедленно, что ещё успело случиться… Но Дима уже отложил телефон подальше от себя на крашенные доски, собираясь с мыслями. Он не хотел заставлять Хольта нервничать, но сил оправдываться и скрывать боль от того, что весь его мир рухнул, он уже не может. И отнекиваться будто весь его торс не болит и бинты не давят тоже. Голова снова начала гудеть и становиться тяжелой, путешествие длиной в максимум метров шестьсот давало о себе знать, а руки и не прекращали трястись. У него был слишком тяжелый день. Неделя. Вся жизнь. Визг тормозов донесся до него будто бы из-под толщи воды. Очнулся Дима только от сильных рук, схвативших его за плечи и нехилого разряда тока. Два ясных глаза смотрели на Диму в праведной ярости, шоке и испуге одновременно. Как ему это удавалось, загадка. — Хало. — Я тебе сейчас- Боже, в чем ты одет? — В больничную пижаму. — Почему? Диалог получался еще хуже, чем по телефону. Надо прекращать плясать вокруг да около. — Потому что я был без сознания примерно с середины атаки взломанных дронов и очнулся час назад? Хольт нахмурился и поджал губы. Зрачки метались от лица Дубина, по его синякам под глазами и ссадинами на щеках, до его грудной клетки в пижаме, через которую было видно очертания повязки и эластичных бинтов. Август, не стесняясь, с силой провел по чужим предплечьям своими тонкими ладонями, повертел чужой головой из стороны в сторону, от чего у Димы на мгновение потемнело в глазах, и ощупал ребра. Этого Дубин стерпеть не смог, с вскриком пытаясь оттолкнуть руки иностранца от себя. — Dit verklaart veel. Stap nu in de auto. Я помогу подняться. Хольт с легкостью (ну конечно, он же в зал каждый день ходит, в отличие от некоторых) стянул Диму с лавочки, намного бережнее в этот раз подхватил под руки и довел два шага до машины. Усадив того и поправив его голову, Хольт быстро обогнул свой серебристый мерс и сел рядом, не удосужившись пристегнуть их двоих. — Rijd sneller. — Я всё ещё не выучил нидерландский, ты ведь помнишь это, да? — Когда бы ты успел. Глупо хихикнув, Дима продолжил: — Тогда почему продолжаешь говорить только на нём всю эту ночь? Диме стало весело в моменте. Последствия купирования приступа истерики. Он ведь даже не заметил, что Август все это время был не один, водитель тактично не проронил ни слова, просто выполняя свою работу. — Голову, как я вижу, задело не хуже рёбер. Август был явно им недоволен, хмурил брови, но его волнение выдавало почти ощутимое напряжение в воздухе и нервно дергающаяся правая нога. Пора прекращать этот цирк. Дима давно взрослый человек, как бы ментально плохо не было ему, взрослые дела не отменяются. Особенно таких масштабов, как у них. — Верно, ее кажется задело даже больше всех. Расскажи, что случилось после. И Август рассказал. То, как по безумному плану Грома все-таки сработал один пункт – украденные у Рубинштейна таблетки помогли, и к Разумовскому на короткое мгновение вернулся рассудок, и он побежал отключать свою программу. Многих людей удалось спасти. Многих, но не всех. Однако это не помешало Сергею сбежать вместе с Волковым сразу после, оставив Грома на растерзания групп захвата. Арест проводили шумно, но в прессу не утекло практические ничего из того, что они делали. Только последствия. Серийный маньяк и террорист, державший в страхе весь город, на свободе и объявлены в мировой поиск Интерпола. Освободил их Майор Гром, символ чистой и неподкупной полиции России. Дима чувствует, как скатывается по чужому плечу все ниже и ниже, и если в любой другой день это бы его смутило, то сейчас он чувствовал только боль от врезающихся в кожу бинтов. Со стоном, бесцеремонно, Дима уложился головой на колени Августа, прикрывая глаза. — Попроси водилу не так гнать, пожалуйста, я все-таки уже не умираю. Еще неделю назад такая наглость даже в мыслях заставила краснеть, сейчас же Диме наплевать. Вообще, пусть все думают, что хотят, пусть Август думает, что хочет, пусть осадит его, пусть- Они все равно не успели. — Кризис сильно меняет людей. О чём думаешь? — О том, как сильно устал. Август со вздохом опустил свою руку Диме на голову, медленно гладя его по волосам. Жест был бы милым и лёгким, если бы не нервные вздроги, сопровождающие это действие. Дима не смог бы сказать, кто из них трясся больше. — Так почему ты сбежал с больницы, думал, счета не потянуть? — У нас бесплатная медицина. — Ты понял, что я хотел сказать. Дима-то понял, и от этого ещё хуже. — Я не хочу бежать от ответственности. Но я не хочу на будущем слушанье в суде по этому делу выступать в качестве соучастника. — Вздор, Дима, какой соучастник, ты- — Нет, послушай, я никем не хочу быть. Ни обвинителем, ни пострадавшим, ни давать показания, ни признавать вину. Август задумчиво поджал губы. Мимика на его лице была очень живой и могла произвести впечатление открытой книги, однако Дима давно понял, что для Ван дер Хольта это лишь очередной инструмент для достижения цели. Он хорошо играл лицом, людьми, и наверняка, самим Димой. — Так просто сдаёшься? Дима взвыл. Окей, такого ответа он не ожидал. Окей, это и был последний рубеж. Если Август сделал это специально, то ему можно было только похлопать. Это было весьма виртуозно. Он как будто со стороны смотрел на свой нервный срыв, который сдерживал еще с момента больницы. Он рыдал, орал на Хольта, потому что да-да, он сдается. А ради чего бороться? За что, если все его старания были проигнорированы всеми? Он днями ночами носился по Питеру, прикрывал нерадивых коллег, искал в одиночку улики, сам договаривался со всеми. С Хольтом ему просто повезло, что тот проявил к нему интерес первым, а если бы нет, сколько он бы бился об чужое эго? Столько же, сколько бился об высокомерие Игоря? О самонадеянность Архиповой? Один человек ему верил, один единственный, но Федор Иванович мертв. Мертв по вине Игоря. Игорь выпустил Разумовского. Игорь гнался за Волковым заранее проложенной тропой, никого не слушая. Он не хочет его защищать и выгораживать. Не хочет. Раньше бы, наверное, смог. Но точно не теперь. В себя Дима смог прийти окончательно только в моменте, когда просто плакал, уткнувшись в живот Августа. Тот бережно придерживал его за голову одной рукой и за оба запястья разом другой. Дубин не думал, что в состоянии аффекта мог его ударить или оттолкнуть, просто так Август пытался его заземлить. Тонкие длинные пальцы аккуратно поглаживали пульс на одной из рук. — Ты мной сманипулировал. — Тебе было это нужно, jij bent mijn hysterisch. Остыл? Ну конечно нужно, ведь Хольт лучше всех знает, кому что нужно. Властного человека не поменять, с таким можно только смириться. В этом случае, хотя бы есть за что. — Да, но… сути это не меняет. — Почему же, меняет. Теперь я знаю, как ты себя чувствуешь. — Будто и так было не понятно. — Прекрати себя принижать, мне казалось, что это уже пройденный урок. Ты довольно скрытен, если тебе это нужно. — Я хоть раз тебе врал? — Не подменивай понятия. Нет, и, надеюсь, так и останется. Дима вывернулся из чужой хватки, снова ложась на спину. Краем глаза он заметил спину водителя и стало постфактум стыдно. Устроил истерику при посторонних, полицейский, к делу относящийся напрямую. Дима тяжело вздохнул, с трудом кивая на утверждения Августа. Так и останется. Но на сколько? Хольт Интернешнл определенно должна поучаствовать в судебных разбирательствах по поводу дронов и их взлома, но зачем оставаться здесь Августу? За него ругаться в залах суда будут его юристы, самому магнату наверняка выгоднее отправиться в другие страны, заключать новые контракты и как можно скорее отмыться от этого скандала. Дима думает, что у него вообще осталось только пара часов спокойной жизни. Через несколько минут они определенно доедут до резиденции Хольта, и ему придется вставать с самого удобного места на земле, снова ходить и содрогаться от боли в теле. Возможно, они позавтракают вместе, потом Хольт точно одолжит ему свою одежду, но с наступлением утра он снова вернется в адский котел. Наверняка в личное дело внесут побег из больницы, хотя он даже не подозреваемый. Опять будут бесконечные вопросы о том, знал ли Дима о действиях Игоря Грома заранее или нет. О чем вы договаривались с главой корпорации, поставляющей полицейские дроны в северную столицу? О чем был ваш договор с Фёдором Прокопенко до его смерти? О чем- — По глазам вижу, что продолжаешь загоняться. — Я не знаю, что со мной будет через час, у меня планы на жизнь сейчас суммарно на два дня и не факт, что я их вывезу. Что ты мне предлагаешь ещё делать? — Уехать со мной. Дима давится воздухом и начинает кашлять, попутно содрогаясь от боли в ребрах. Его бледно-голубые широко открытые глаза в упор смотрели на Августа. Да, наверное, шутит. Он просто так сказал, чтобы разрядить обстановку, он ведь на все сто процентов уверен, что Дима Дубин, надежда полиции Санкт-Петербурга, никуда не уедет. Но Август ван дер Хольт лишь нежно перехватывает чужую руку, прижимая к своему лицу, вкладывая свою щеку в ладонь. Другой своей рукой он прижимает Диму обратно к сидению, чтобы избавить от дополнительной боли в ребрах от неудобного положения. — Я тороплю события? «Ну, определенно, не ты их торопил, Хольт. Это делали за нас с тобой.» И вот теперь Дима не уверен. Хольт с абсолютно прямым лицом заявил, что зовет его с собой. Дима хотел бы уехать. Малодушно бросить все это и не вспоминать. Начать жизнь с чистого листа, с чистой совестью, перед миром и самим собой, открыто показывая свою любовь. Как подросток мыслишь, честно говоря. И к тому же даже не заметил, как вцепился в Августа своими руками и как долго молчал в ответ. Это уже не ответ «нет». И он тоже это знает. — Я рад, что ты сделал правильный выбор, mijn zon. — Я же не могу все так бросить. В случае побега меня уже точно будут считать соучастником. Август посмотрел ему прямо в глаза и ответил: — В случае? Мне казалось, ты уже сбежал. Дима улыбнулся в ответ, отнимая наконец-то руку от чужого лица, чтобы перехватить чужую ладонь, некрепко сжав. — Это не считается, максимум выговор за неосторожность к собственному здоровью. — Такое я и сам смогу тебе рассказать. — Можешь. Теперь это точно еще больше звучало как «да». Господи, что он творит. Но почему нет? Почему нет? Разве он не заслужил? Разве он не страдал в закрытом шкафу годами, не имея возможности открыться никому? Разве он не заслужил того, что кто-то им восхищается, слушает, и принимает во внимание, разве он не достоин внимания просто потому, что он человек, разве он не достоин этого после бесконечной войны за крупицы? Абсолютно все предали его доверие, все, кроме одного человека. — Так ты согласен? — Ты меня знаешь две недели, тебе самому не страшно полностью мне доверяться? У Августа дернулся глаз, и он прикрыл веки. Дима явно нажал на какой-то болезненный рычаг внутри, но он будет давить до конца. Ему нужен честный ответ сейчас. — Ты видишь во мне человека, а не деньги. Видишь persoonlijkheid, а не торговца смертью. Поверь, это стоит намного дороже, чем ты можешь себе представить. Zelfs twee weken met jou waren de moeite waard om jarenlang te vechten. Диме щемило сердце от дрогнувшего голоса и перехода на родной язык. Август ван дер Хольт не мог сдерживать эмоции и переходил на родной, это многого стоило. Он ни с кем такого не видел. Надеется, что только с ним так будет теперь. — Ради тебя мне стоит выучить твой родной. — Я уверен, это будет быстро. — Ты снова меня переоцениваешь. Чуть не задохнувшись от нежности, Дима привстал, опираясь на спинку переднего сидения, и притянул лицо Августа к своему. — Это было «Ja, tuurlijk», если ты не понял. Их поцелуй был пылким и судорожным, повязка нещадно давила на ребра, которые пытались сдержать глупое сердце, заходящаяся в агонии от любви, затопившего его. Август быстро перенял инициативу, углубляя поцелуй, подхватывая Диму и разворачивая его полноценно к себе. — Jij hebt mij de gelukkigste persoon op aarde gemaakt. — А перевод? — Я все устою. Не переживай ни о чем. Теперь мы вместе.

***

Лейтенант Дмитрий Дубин не явился ни на одно заседание по делу Игоря Грома. Вместо него была адвокатесса с подозрительным акцентом и серыми приталенными пиджаками. Она же принесла в главное управление все документы, подписанные Димой об увольнении с сохранением звания по собственному желанию. Игорь Гром смотрел на выверенные движения данного представителя судебной структуры и понимал, кто и зачем его нанял. «Он тебя предал. Отвернулся, выбрал богатого урода вместо тебя.» Игорь лишь покачал головой. Теперь, когда жажда поймать и устранить отступила, он прекрасно видел, что у него не было и шанса оставить лояльность Димы за собой. Этот электрический пижон точно не отпустит от себя такого, как Диму. Верного до последнего, впечатлительного, заботливого. Хольт увидел свой шанс на счастливую жизнь рядом, и не прогадал. Игорь сам все разрушил. И ведь даже после этого от Диминой (Хольта, это адвокатесса Хольта) защитницы не поступило ни одной претензии к бывшему напарнику. Дима был справедливым, когда подписывал бумаги и речи этой в сером пиджаке. Игорь лишь надеялся, что Дима сможет его простить. «А если не сможет, мы обязательно ему отомстим.»