Осколки

Дазай заворачивает в переулок и, привалившись спиной к стене, с протяжным вздохом сползает по ней, пачкая пылью недавно купленное пальто и брюки. Плевать на них, ведь потом отстираются. Плевать на продолжающиеся выстрелы с той улицы, откуда он бежал, ведь старшие сказали, что его часть работы выполнена, а всё остальное — не его забота. А вот на что не плевать, так это на раненое плечо. Осаму, стиснув зубы, чтобы не застонать от боли, снимает один рукав пальто и осторожно прикасается к ране, но этим только сильнее её тревожит. Из горла вырывается всхлип. Осаму отдëргивает руку и не запачканной кровью стороной вытирает слезы. Так, соберись. Нужно остановить кровь. Дазай разматывает бинты на шее, посчитав, что там они не такие грязные, как на ногах и тем более на руках, и заматывает ими плечо, закусив губу, чтобы не закричать. Да, не стерильно, но это только на время, чтобы дойти домой, а там Мори-сан всё по-человечески сделает. Первый блин комом, первая миссия осколками гранаты в плече. Хотя, зная его потрясающее везение, спасибо, что не затронуло лицо — успел прикрыть, когда осколочную гранату кинул кто-то из вражеской организации в обороняемый Портовой мафией оружейный склад. Собственно, плечом и прикрыл. Дазай очень надеется, что Мори-сан не будет сильно ругаться. Босс отправил тринадцатилетнего ничего не соображающего пацана доблестно защищать имущество организации в войне, которую, между прочим, сам же и развязал. К кому у наставника действительно должны быть претензии, так это к этому полоумному старику. А вот то, что Осаму и сам не против поучаствовать во взрослых разборках, чтобы таким образом исполнить свою мечту умереть, можно опустить. Дазай, сделав глубокий вдох и выдох, встаёт и нетвердой походкой идёт дальше, даже не думая срываться на бег — нет сил. Ещё бы, он пробежал добрых два квартала, прежде чем боль в плече стала нестерпимой. Седой мужчина с моноклем — Хироцу-сан, кажется — окинул испуганного и раненого мальчишку хмурым взглядом и приказал покинуть позицию, когда склад был благополучно отбит Портовой мафией, мол, всё, юнец, ты на сегодня навоевался, а старшие уж не дадут остаткам врагов удрать с поля боя. Но загвоздка была в том, что ему не просто сказали уходить, а взяли как котёнка за шкирку и толкнули в сторону только подъехавшей группы медиков, состоящей всего-навсего из пяти человек, по растерянным лицам которых понятно, что опыта работы у них столько же, сколько и у Осаму. Что поделать, Босса заботит, придут ли его подчинённые с победой, а не какой ценой и в каких условиях эта победа достаётся. Белые халаты, такого же цвета чемоданчики, набитые бинтами и прочими средствами первой помощи, — Дазая парализовало, стоило ему их увидеть. Вспомнились долгие дни в больницах, ощущение катетера в запястье, бьющий в нос запах спирта, тяжёлая голова после наркоза и взгляды. Холодные, пренебрежительные, бесчувственные. Вопрошающие: «Почему ты снова здесь? Почему ты делаешь это раз за разом? Почему ты не можешь наконец сдохнуть?» А ответов нет. Есть только боль, боль, боль. Ненавистная боль. Ноги сами понесли Осаму прочь. Внутренности сковало диким страхом, который он последний раз испытывал три года назад. В десять лет Мори-сан забрал его из этого стерильно-белого ада, но перестал ли он с тех пор панически бояться врачей? Вообще нет. Поэтому он лучше на своих двоих доковыляет до дома, истекая кровью, чем снова сдаст себя им на милость. Они делают только хуже. Они приумножают его боль и чувство собственной никчëмности. Все они, кроме… Мори-сана. Его забота и понимание идут наперекор презрению и равнодушию всего этого прогнившего мира. И побеждают, что самое удивительное. Поэтому единственный человек, которому он позволит прикасаться к себе, это Мори-сан, даже если тот бонусом к помощи отвесит ему подзатыльник за побег. Дрожащие пальцы открывают тяжёлую дверь подъезда, оставляя на ручке кровавые отпечатки, которые Дазай безуспешно пытается оттереть рукавом пальто. Мда, соседи и так что-то подозревают, а теперь у них будет ещё больше поводов для сплетен о том, что наводящая ужас Портовая мафия везде пустила корни. Дазай заходит внутрь и идёт по лестнице. Кажется, весь первый этаж слышит, как колотится его сердце. Чтобы успокоиться, считает ступени, хотя и так знает, что их ровно тридцать, по десять на каждом пролёте. Кто-то из соседских детей даже мелом пронумеровал, ещё больше облегчив Осаму задачу. Глупо. Осаму останавливается перед дверью, и его начинает трясти, прямо как в тот момент, когда разлетелась эта проклятая граната. Трясти от ощущения, что ты в первый раз только отделался лёгким испугом, а настоящие страдания ждут впереди, такие, что ты горько пожалеешь о том, что тебя не прикончили с самого начала. Возникает желание развернуться и, собрав остатки сил, убежать. Прочь из дома, из квартала, из города. А пока бежишь, молиться, что тебя на полной скорости собьёт на своей колымаге какой-нибудь пьяница, а пробки будут такие, что скорая не успеет приехать. И вместо стерильно-белого ада ты попадёшь просто в ад. Дазай тяжёло сглатывает и отгоняет эти мысли, подобные стае мерзких зубастых собак. Глупо. Осаму нажимает на звонок, забывая о том, что ключи от квартиры во внутреннем кармане пальто. Стаю не удается прогнать окончательно. Она глухо рычит и скалится в спину. Глупо. Слышатся шаги по направлению к двери. Мори-сан должен поторопиться, иначе Осаму разорвут на куски. Глупо. Мори-сан открывает дверь и в ту же секунду притягивает его к себе за воротник пальто, затаскивая в квартиру. Стая немного топчется за порогом, а потом уходит несолоно хлебавши. — Дазай-кун, — голос Мори-сана звучит настороженно. Конечно, он сразу заметил раненое плечо. Хочется улыбнуться, но не выходит. Не дожидаясь вопроса, Дазай почти шепчет: — Осколочная граната. Перевязал бинтами с шеи. Там была группа медиков, но… — Я понял всё, — Огай вздыхает и трет переносицу большим и указательным пальцами. — Больше ничего? Осаму отрицательно качает головой. Если сейчас он ещё раз откроет рот, то непременно скажет о том, скольких сил ему стоило прийти сюда. А это всё равно, что сказать, скольких людей Боссу стоила очередная война — страшно и печально. Мори-сан берёт его за целое плечо и ведёт в душ. Сажает на бортик ванной и осторожно снимает с него пальто, пиджак, рубашку. Развязывает бинты на плече и смотрит на рану, напряжённо нахмурив чёрные брови, но ничего не говорит. Медики знают латынь, так что Дазай думает, что наставник сейчас мысленно проклинает Босса. Если проклятие сбудется, мафия наконец вздохнет спокойно. Жаль, что вместе со стариком не умрут страх попасть в стерильно-белый ад, стая мерзких зубастых собак и ненавистная боль. Очень жаль. Мори-сан берёт из аптечки бинты, вату, спирт и пинцет. Начинается. Осаму сжимает пальцами края ванной и, не зная, куда себя деть от паники, решает заняться разглядыванием кафельной плитки. — Дазай-кун, посмотри на меня, — просит наставник. Осаму не реагирует. — Дазай-кун, — голос Мори-сана становится настойчивее. Плитка белая. Стерильно-белый ад. — Оленёнок. Дазай тут же поднимает взгляд. В тёмно-красных глазах напротив тепло, спокойствие, безмолвное обещание облегчить его мучения и не принести новые. Огай берёт лицо мальчика в свои руки, нежно гладя по щекам и растрепанным волосам на висках и затылке, и Осаму, прикрывая глаза, расслабляется. Впервые в своей отвратительной жизни позволяет себе поверить в это обещание. — Швы будут? — шепчет Дазай, потершись щекой о тёплую ладонь. — Нет, — твёрдо отвечает Мори. — Я обработаю всё спиртом, достану осколки и перевяжу. Если не будешь беспокоить руку, швы не понадобятся. Тебе повезло, что раны не такие глубокие. — Хоть в чём-то повезло, — произносит Дазай пустым голосом. Мори, убрав руки с его лица, надевает перчатки и смачивает спиртом вату. Дазай тихо шипит, когда её прикладывают к многострадальному плечу. — Почему не сказали закрыть глаза и сделать глубокий вдох-выдох? — у Осаму наконец получается улыбнуться. — Потому что это не поможет, — невозмутимо отвечает Огай. — Конечно не поможет. Но они думали, что поможет. Они все, — голос на последнем слове ломается — вата проходит по самому больному месту. — Врачи? — обработав всё, наставник кидает вату в урну и берёт пинцет. — Все, — цедит Дазай перед тем, как из него достают первый осколок. Всё происходит медленно, хоть и не так больно, как Осаму ожидал. Вероятно, дело в аккуратности Мори-сана и в самом Мори-сане. В спокойствии, которое приносит одно его присутствие. Дазай больше ничего не говорит, старается не дергаться и тихо плачет, отвлекая себя тем, что считает количество вытащенных осколков. Четыре… Шесть… Десять… — Это последний, — наставник достаёт восемнадцатый осколок и заматывает плечо толстым слоем бинтов. Потом уходит из ванной и возращается с чистой футболкой. Осаму одевается и едва сдерживается, чтобы не зарыдать. — Ты огромный молодец, оленёнок. Осаму рыдает. Сквозь пелену слез он видит протянутые к нему руки и уже привычно, инстинктивно падает в объятия. Утыкается лбом в плечо, вдыхая запах сигарет, который только успокаивает, и чувствуя руки на спине и в волосах, которые только лечат. Стерильно-белый ад далеко, стая мерзких зубастых собак не смеет перейти порог квартиры, а ненавистная боль бесследно исчезает. Мори-сан немного отстраняет его от себя, с улыбкой вытирая большим пальцем остатки слез: — Моти будешь? — Вы ещё спрашиваете, Мори-сан? Конечно буду!