Зачем дровосеку сердце?

Лес пахнет влагой и дикой свободой. Топор в руке – уверенностью и предзнаменованием. Он идёт, с трудом переставляя закованные в железо ноги. Они скрипят, наверняка ржавые, но движутся, ведомые инстинктом. Он чувствует ничего, целое и поглощающее, и только топор в руке напоминает о великой цели. Его лезвие поёт в смутных тенях чащи, а рукоятка предвкушающе гудит. В последнюю ночь осени, одну-единственную в году, нечисть не покидает свои дома. Она всегда живёт среди людей, те просто не хотят этого замечать. Проще обличить явное, чем присмотреться к неявному. Глупость поглощает их всех. В одну-единственную ночь конца осени в лесу пропадают люди. Они уходят, полные странной мании, и кто-то не вернётся никогда. Михаэль сочувствует несчастному, пока не берётся за топор. За железным панцирем ни холодно, ни жарко. За железным панцирем не слышно сердца, а за забралом не видно глаз. Там только голый человеческий череп. Ему не надо смотреть по сторонам, чтобы найти путь. Дорожки сами знают, куда его вывести. В этот день деревья выше, а тени длиннее. Шелест листьев превращается в шепот. Ночь не отступит, пока не получит свою жертву. Она уже ждёт на ближайшей поляне. Тонкая, бледная, в расшитой жилетке. Она не ожидает нападения. Топор описывает дугу. У него в ушах не звучит крик, у него воет голод. В висках стучит – тук-тук, тук-тук – в такт ударам топора. Грудную клетку пробить легче, чем металлическую пластину. Оказывается, залитая красным рубашка выглядит совсем некрасиво. А вот мерно стучащее в ладони сердце – очень. Хочется облизнуться, хочется рассмеяться, но всё уже давно сгнило. Остался только топор. Он бьёт и бьёт ещё раз, пока панцирь на груди не поддаётся. Там, за пожелтевшими рёбрами, есть место для трофея, и оно жаждет. Сердце снова на месте, оно снова поёт. Железная броня опадает, рождая под собой чистоту человеческой жизни. Он Михаэль. Юноша в красном камзоле, с хрусталём в глазах и пшеницей в волосе. У него нежные руки, и этими руками он сжимает топор. "Что? Нет, нет, не может быть..." Сердце на месте, он снова может чувствовать. "Мне жаль, мне жаль... пожалуйста прости меня, пожалуйста, прости..." Он воет как собака, падая на колени, и смотрит вперёд. Тело перед ним свежее, полное хрупкости и трепета. Оно стройное и худое, нежное и манящее. Руки отбрасывают топор, руки тянутся к груди. Рёбра пробить не сложно, невозможно вернуть их назад. Сердце можно достать, но нельзя поставить на место. Оказывается, окровавленная рубашка не только выглядит неприятно, она отвратительно воняет. Это вызывает отвращение. А распластанное тело – трепет. Руки у тела – молодого юноши с каштановыми кудрями – раскинуты в разные стороны в пригласительном жесте. Михаэль не может отказаться. Он ведёт пальцами по чужому лицу – красивому, скуластому – гладит щёки и ресницы, заправляет непослушные волосы за уши. Слёзы сохнут, дитя леса не может долго горевать. У юноши глаза – распахнутые и смурные, как дождливое небо – смотрят не отрываясь, жаждут. Михаэль не ждёт, он целует холодные губы, с удивлением не находя отклика. Внутри распаляется тепло. Шелест листвы подбадривает их, благословляя, пока по поляне расходятся первые солнечные лучи. В густой траве остаётся лежать расшитая жилетка. °°° Лес очень понимающий, он быстро выпускает Михаэля на луг, шурша вслед прощание. Молчаливый спутник провожает вздымающиеся вверх ветки задумчивым взглядом, увлечённо вслушиваясь в рассказ несущего его на руках Михаэля. – Матушке ты точно понравишься, она придёт в восторг, – тепло говорит Михаэль, путаясь пальцами в каштановых кудрях, – отцу тоже, но он постарается не подать виду, и будет постоянно ворчать. Ты уж постарайся привыкнуть. Он смеётся, согретый воспоминаниями, пока ветер теребит его золотые волосы. Дорога под ногами медленно поднимается к небу, через покрытый пригорками луг. Они жили в большой деревянной хижине на холме, прямо за лесом. Отец каждый день ходил рубить дрова, мать пасла на лужайке двух белых коз, а братья ездили в город на рынок. Он в предвкушении прикрывает глаза, улыбаясь своему спутнику, а впереди его ждут остатки обуглившиеся печи на месте дома и кучка пепла. Михаэль упадёт, уронит свою ношу, а его тело снова покроется железным щитом. Время юноши вышло. Через год его разбудит предвкушение, а топор в руке запоёт, пока лес будет ждать свою новую жертву. Смурные глаза и каштановые кудри навсегда исчезнут из памяти. За века народ забыл о златокудром Михаэле, жившем когда-то за лесом вместе со своей семьёй. Но они сохранят молву о Железном Дровосеке – лесном слуге без сердца