Каникулы

      Этот мир выглядел серым и блёклым, словно из него вымыли весь цвет. Удивительно, как события могут поменять взгляд даже на повседневные вещи. Вместе с цветом из его жизни ушли и эмоции, желания, стремления. Сакуноске жил, словно на автопилоте, механически, бездумно выполняя все жизненно необходимые задачи: зачем-то просыпался каждый день, зачем-то ел, зачем-то ходил в школу. Зачем? Этот вопрос был всюду, но ответ на него предпочитал упрямо скрываться из виду. А между тем в школе начались каникулы.       В те дни Япония представляла собой жалкое зрелище. Отрыжка недавно законченной Великой Войны отравила то живое, что ещё пыталось держаться на вере в светлое будущее и оптимизм. Не сказать, чтобы в годы самой войны было лучше. Власти всецело поглощенные тем, что происходит на международной арене, ослабили контроль над ситуацией внутри страны. Но слова «ослабили» недостаточно для описания происходившего тогда в стране. Власти наплевали на то, что происходило на улицах городов и провинций. И с каждым витком ухудшения положения Японии в войне, это ощущалось всё яснее. Тьма, ранее прятавшаяся и не представлявшая опасности, показала свой хищнический оскал. Число совершаемых преступлений каждый месяц только росло, а организованная преступность потирала руки и готовилась схапать ими настолько много, насколько далеко сможет их протянуть. И район проживания Сакуноске не избежал подобной участи. Этот район подмяла под себя и держала в страхе банда человека, которого звали кличкой Дамаску. Дамаску был внушительным по росту и ширине мужиком с одного удара способным отправлять в нокаут любого, кто на него быканет и закошмарить жизнь любого, кто не поймет с первого раза, кто здесь главный. Дамаску считал себя человеком справедливым, поэтому его террор равномерно распространялся на людей всех возрастов и обоих полов. Воспитанникам сиротского дома, попавшим под его ферулу, пришлось особенно тяжело.       Война прибрала своими тлетворными руками цвет профессионалов всех мастей: врачей, медсестёр, инженеров, связистов, водителей, логистов и других людей, помимо военных. Дети всех этих специалистов были заботливо распределены государством по приютам, на время их службы. Однако лишь немногие вернулись домой живыми. Это и вызвало неизмеримую по масштабам эпидемию сиротства.       В таком положении оказался и Сакуноске, без всякой надежды снова увидеть семью. И хотя, по доброй воли справедливого Дамаску, он, как и другие дети посещал школу, а после школы он был должен явиться к главарю и получить новое задание. Главарь умел занять всех. Младшие школьники занимались попрошайничеством и мелким воровством. Девочек после первых менструаций распределяли по борделям, мальчики торговали алкоголем, сигаретами, наркотиками, при необходимости были посыльными и разнорабочими. В относительно привилегированном положении были эсперы. Невыполнение поручений сурово каралось телесными наказаниями. На каникулах объём работы только возрастал, но и денег давали больше. Но это по-прежнему были гроши. Гроши, на которые можно было несколько раз купить шоколад, сладкую газировку или палёный шмот, которые завезли в Японию союзники из европейских стран, но никак не помогающие сбежать из власти Дамаску. Бежали и без гроша за душой, но ничем, кроме показательных казней, это не заканчивалось.       Это длилось уже немногим более трех лет. Сакуноске стал знаменитым подростком-киллером, которого в тайне опасался даже сам Дамаску. Сакуноске продолжал влачить это бесцветное существование, в котором существовали блёклые цвета. Ярким был только один — алый, цвет крови его жертв. И хотя его эсперская способность помогла ему преуспеть и жить лучше, чем другие его сверстники: одеваться, питаться, и съехать из приюта на два года раньше своего шестнадцатилетия, мир в его глазах продолжал быть пустым.       — Хорош ходить с такой кислой миной, у тебя каникулы, а не каторга, — с улыбкой-оскалом произнёс он. — На! — шлёпая по щеке пачкой денег и какими-то ещё бумажками, выпалил Дамаску. — Это твоя часть за убийство того политика и билеты в цирк сверху, чтоб я рожу твою не видел такой, словно тебе цукэмоно поперёк горла встало.       Он раскатисто просмеялся от собственного остроумия и отпустил Сакуноске восвояси.       Недавно приехавший цирк принадлежал европейцам, и все артисты, соответственно, были выходцами из Европы. Сакуноске давно не посещал развлекательных мероприятий. Кажется, это было бесконечно давно и далеко, когда ещё его родители не были призваны армией выполнить свой врачебный долг. Но теперь это лишь далёкое эхо счастливого довоенного времени.       Представление должно было начаться в шесть часов вечера. Сакуноске занял своё место внутри красно-жёлтого шатра и ждал. Ему досталось место в первом ряду, самом близком к сцене. Мимо него проходили, рассаживаясь по местам, самые разные по достатку и социальному положению люди. По другую сторону сцены села группка иностранцев из четырёх человек, двое мужчин и столько же женщин. Один из них, блондин, вырядился в малиновые хакама и кимоно. И, словно почувствовав, ответил Сакуноске не менее прямым, любопытствующим взглядом, а потом стал разговаривать со своим товарищем. Иностранцев много в чём упрекали. Говорили, что они вредят Японии. Некоторых и вовсе убивали. Сакуноске по заказу Дамаску убил четверых.       Помимо обычных граждан Сакуноске видел в толпе знакомые лица. Похоже, не одному ему выпала награда в виде билета в цирк. На лицах его сверстников, прошедших через мясорубку преступной жизни, было то же постное, измученное выражение лица, которое он сам часто наблюдал в зеркале. Это были поломанные и измученные люди, которым, насмешки ради, был подарен этот билет, чтобы они посмотрели на нормальную жизнь обычных людей. На нормальную жизнь, которой их лишили, к которой не каждый сможет вернуться. Сакуноске чувствовал ожесточение и обиду, глядя на такое положение дел. Он видел, как лица его «собратьев и сестёр» по приюту, из тупого оцепенения приобретают оттенки потаённой злобы и зависти, и понимал, что чувствуют они одно и то же.       Ровно за пятнадцать минут до начала к своим местам стала пробираться странная семейка. Рядом с ним сел какой-то пацан, приблизительно на пять лет младше, темноволосый, темноглазый, бледный, и весь в бинтах. Пацан вроде семейный, а вид у него такой, словно его вчера с улицы подобрали. И такой же безумно больной взгляд человека, повидавшего много насилия, а может и делавшего, ну кто его знает. Сакуноске поначалу даже отвернулся, чтобы не смотреть в его глаза. Следующим сел мужчина в медицинском халате. Настолько торопился, что снять забыл? Мужчина не без любопытства посмотрел на Оду. И на лице его читалось: «Я знаю кто ты». Что ж, мужчина тоже показался Сакуноске знакомым, и он ответил ему тем же взглядом. Последней прошла молодая девушка одетая по-европейски в брючный костюм морковно-оранжевого цвета. А её волосы цвета карамели были собраны гребнем, и мягкие локоны покачивались при ходьбе. Она ослепительно счастливо улыбалась, а в руках несла два внушительных облака сладкой ваты. Сакуноске определённо где-то уже видел и её. Скорее всего, она имела какое-то отношение к политике или была общественным деятелем. Её лицо было неоднократно напечатано на газетах, и в новостях по телевизору тоже, бывало, мелькала.       — Держи свою сладкую вату, Дазай.       Девушка отщипнула чуть-чуть от своего облака и от удовольствия зажмурила глаза. Сакуноске, скучающим взглядом смотрел на сцену, в ожидании представления. Изредка он косился на уплетающего сладкую вату Дазая. Он в своём окружении давно не видел, чтобы кто-то ел что-то с таким удовольствием. Там, где он рос, еда была просто средством продлить это непонятное и бесполезное существование. А кормили их более, чем скромно, потому что обедневший приют не мог позволить более сносной еды, а Дамаску считал, что «волка ноги кормят», и тоже не собирался тратить много денег на еду для сирот.       — А ты будешь?       Он и не думал просить, но, видимо, она по-своему трактовала его взгляд. Фраза звучала как вопрос, но на деле оказалась утверждением. Девушка просто отдала свою сладкую вату. Скауноске не сразу нашёлся ответить «спасибо». Первой мыслью было: «Как глупо. Я не раз видел, что таких добрых используют все, кому не лень. И умирают они первыми, недолго продержавшись в криминальной среде».       — Какая щедрость! А что же тогда остаётся нам?       — Огай! — так строго и обвиняюще прозвучало из её уст.       И вот прозвучало объявление о начале представления. Первыми были артисты, переодетые в костюмы первобытных людей, жонглировавшие огнём. Сакуноске сидел с видом разочарованного критика. «Я в жизни видел людей, для которых огонь был их эсперской способностью. А у других получалось из огня выйти невредимыми. А здесь просто танцы на безопасном расстоянии». Однако ритмичная музыка и завораживающая картинка смогли немного подточить его скептицизм. Сакуноске повернулся увидеть реакцию того пацана, Дазая. А у него просто на лице написано «давайте мне спички, и я сожгу всю квартиру», с таким фанатичным блеском в глазах он смотрел этот номер. Следующими были гимнасты, акробаты, канатоходцы, но и им не удалось впечатлить Сакуноске, поскольку «видели бы все они, зрители, как приходится извиваться и балансировать, чтобы выкрасть ценную безделушку, или увернуться от пуль преследователей, или эвакуироваться с многоэтажки на бельевой верёвке безо всяких страховочных тросов». Зато Дазай смотрел на них с невероятным восторгом, граничащим с самоубийственным желанием точь-в-точь повторить номера. Да что с ним не так?       За все выступления, Сакуноске пришёл к одной простой мысли. Это зрелищное шоу было рассчитано людей сытых, с более-менее спокойной и однообразной жизнью без рисков. Вот они могут испытать сопричастность с тем, как рискует артист на сцене, вот у них внутри и ёкнет, им будет жутко или страшно. А ему нет. Настолько он сумел очерстветь перед лицом постоянных опасностей.       Цирк оставил его с двоякими ощущениями. И помимо чувства разочарованного и побитого жизнью критика было и другое. Сакуноске впервые за долгое время почувствовал цвет, яркость и красоту. Мир снова наполнился красками: огненно-золотой цвет пламени, пестрые цвета костюмов акробатов, гимнастов, клоунов и мимов. Эмоции, которые испытывала увлечённая публика, всё-таки оказались заразительными. И он, совершенно оттаяв к середине шоу, смог ощутить удивление и восторг.       Особенно красивым ему показалось выступление воздушных гимнасток в костюмах, стилизованных под птиц. Они кружили на полотнах высоко, под самым шатром, и в каждом их движении было столько красоты и свободы. Они парили в воздухе под изумлёнными взглядами публики, а их костюмы с пёрышками блестели в свете прожекторов. Гимнастки пролетали над залом, закрепившись за полотно всего одной ногой, а руки их так призывно были протянуты к зрителям, словно они любого готовы были забрать с собой. А вот номера с дрессированными животными вновь повергли его в гнетущее ощущение безвыходности. В животных он слишком хорошо узнавал себя и других приютовцев, которые действовали по указке Дамаску. Получали редкие подачки в виде лакомств, когда делали всё как надо, и удары плетьми, когда сопротивлялись.       Сладкая вата оставила приятное послевкусие, и он, выйдя из цирка, смотрел вслед той странной семейке, просидевшей с ним рядом. Он словно сидел в темнице или пещере долгое время, не видел света и не мог нормально дышать. А теперь оказался в другой среде и смог вдохнуть полной грудью. «Маленькое ощущение свободы… Так вот что такое каникулы» — подумалось ему.