Кадры решают всё. Сказка про невезучего капрала

Вот когда Бобу сказали, где он очутился, тогда он и вспомнил всю свою невезучую жизнь. Ничего в ней хорошего не было, а теперь она и вовсе заканчивалась. Очутился он в Коморре. Живьём. У друкхари в гостях. В одной клетке с парой десятков таких же везучих. Уроды эти, хозяева, много чего могли придумать. Им очень надо людей мучить, они с этого кормятся. Голодают, по ходу: тощие сучары. Боба и других они собирались на арену выпускать, чтоб получить удовольствие от того, какие люди слабые бойцы. Если так подумать — не самое даже страшное, что могло тут с человеком случиться. Но Боб — он же как невезучим был, так и остался. На арену Боб не попал. Потому что машинально подмигнул подошедшей на них посмотреть друкхарской суке. Страшная как гальюн нижних палуб, но с титьками и бёдрами качает — всё, рефлекс на тёлочку сработал. Скотина плотоядно ухмыльнулась и ткнула в Боба когтистым пальцем: этот — мой. Конвоир, который его вёл, оказался человеком. Это было как раз очень понятно: кто лучше над человеком поиздевается, как не другой человек? Назначь одних над другими, и, даже не вспотев, получишь много удовольствия. — Слушай, — спросил Боб у конвоира на всякий случай, — ты курящий? А то у меня сигарета осталась, а мне без надобности… Курение — это очень вредная привычка. Вот Боб — не курит. Эти твари наверняка видели, как он огрел по башке конвоира, который трясущимися руками совал в рот сигарету и искал по карманам зажигалку. Видели, но ничего не предприняли, когда он нырял в какой-то узкий желоб. Бобу казалось, что он чувствует на спине взгляды и слышит хихиканье: побегай-побегай, сегодня ты тут чемпион, завтра тебя кто-нибудь… зачемпионит… Там, куда он по желобу съехал, таких чемпионов было в избытке. Жались по углам, прятались от хозяев, которые спустились поохотиться. Чемпионили друг друга при всяком удобном случае. Что выбраться отсюда в реальный мир не выйдет никогда, Боб понял без объяснений. Захотелось подойти к какому-нибудь уроду и сказать в забрало: «Понимааааешь…» Но страшно было. И ведь могли не сразу убить. А крики тех, кого не сразу, Бобу слушать быстро надоело. Правда, деться от них было некуда: всё равно слышно. И постоянно ему чудились ухмылки невидимых наблюдателей: побегай-побегай, понадейся на что-нибудь. Боб не столько бегал, сколько прятался. Как в детстве: главная игра — прятки. Зашкериться так, чтоб не нашли по стуку сердца — это он умел лучше всех в селении. Вычислить, где можно добыть жратвы, а где отхватить пиздюлей — тоже дело житейское. Всю жизнь практиковался. Немного паршивого оружия, брикеты сухпайков и шприцы с мутным раствором сюда будто специально иногда сбрасывали: чтобы копошились, жрали и резали друг дружку. Под взглядами. А вот некоторые штуки попадали сюда точно случайно. Термос, например. Или ручное хроно такой модели, какую не всякий офицер себе позволит. Следить по нему за временем смысла не имело, всё равно ни дня ни ночи не получалось, сплошные уродские сумерки. Спать получалось не очень, и начали сниться сны. Хуже всего, если снились сестрёнки. Просыпаться с мыслью, что они здесь и надо их спрятать, Бобу очень не нравилось. Когда ему приснился капрал Засанцо, который держал в руках отрезанный писюн и чертил на белом снегу красную карту местности, он решил, что надо что-то делать. Как в детстве и в учебке, надо было искать банду, шайку, кодлу, короче — компанию. На нижнем ярусе Боб заметил группу людей, разбивших лагерь вокруг самодельной аквилы. За главного у них был настоящий комиссар при полном параде. Подозрительно целый и красивый. Впрочем, если его как Боба похитили, и он так же смылся по тихому, не геройствуя — чего бы не быть ему целым? Рядом с ним ещё Сестра Битвы обнаружилась. Настоящая. Боб впервые в жизни видел такую страшенную красоту. Гимны она распевала так, что хотелось немедленно выйти из укрытия, встать в строй и шагать… Нахуй, — подумал Боб и тихо-тихо задом отполз назад со своего наблюдательного пункта. Вроде надо было остаться там, с настоящей Сестрой Битвы, пусть даже и с комиссаром, но он чувствовал Взгляды. Любой пацан в их посёлке лет с семи умел такое чувствовать. Так смотрят урвы из темноты. И если тебя послали к соседям за солью или ведром прометия, почуяв такие взгляды, надо срочно заорать, выпалить из ракетницы и вдарить по тапкам к ближайшей двери. Молиться и гимны петь — это уже потом. Он чувствовал, что туда — на эту компанию — СМОТРЯТ. Тихо-тихо, как урвы. И гимны с молитвами их не отгонят. Пальба из ракетницы, впрочем, тоже. Чудом каким-то пробрался он в Яму, да так там и остался. Нет, лучше там не было. И выхода никакого не предвиделось. Мало того — за главного там был здоровенный ксенос с исчерпывающим погонялом Злоба. Не из хозяев, другая тварь. Боб не помнил, как таких называют. Он вообще многое стал забывать. Но Взгляды здесь чувствовались слабее. Вроде не смотрят, а так — поглядывают иногда. От Злобы он держался подальше. Помог одному, подсобил другому, одолжился у третьего и тихонько стал своим. Поближе он держался к местному коновалу и всячески ему угождал: подать, промыть, придержать, бухла добыть, опохмел обеспечить. Один раз даже пришлось говорить озверевшему громиле-пациенту «понимааааешь»… Коновал его потом даже неплохо заштопал. К удивлению Боба. Он уже думал — выкинет и нового помощника найдёт. Это ровно один раз было, когда Злоба отсутствовал. Так-то Злоба ценил и защищал коновала. А коновал ценил Боба. Ненадёжно, конечно, и Злоба всё же иногда обращал внимание. Но ничего надёжнее тут не предвиделось. Как, впрочем, было всю его жизнь: до следующего невезения. Которое ждать себя не заставило.