Фестиваль

Вылезать сегодня из постели было плохой идеей. И нет у неё друзей, кроме подушки и одеяла! Миллисента Эшфорд осознала это спустя всего пару часов после пробуждения. Она злилась на отца, на Рональда и вообще весь белый свет, однако в глубине души понимала - чтобы увидеть истинного виновника точно снег посыпавшихся ей на голову неприятностей внучке лорда Артура Эшфорда нужно подойти к ближайшему зеркалу. Естественно от этого осознания ярости только прибавлялось. Ох уж твой длинный язык, да память твоя дырявая тоже! Нет, не стоит тебе сейчас никуда подходить и ни во что глядеться - стекло не выдержит такой перекошенной и кислой мины. Оно попросту лопнет со звоном. Или откажется создавать хотя бы зеркальную копию столь выдающейся дурёхи, чтобы не повышать и без того немалый уровень глупости в мире. Вот что тебе мешало вчера помалкивать!? Как же - гордость твоя, конечно, о великая Королева. А если разобраться, копнуть, то неуверенность в себе и жажда какой никакой похвалы. Милли не сомневалась, что, когда папа вчера за ужином задал вопрос, как прошёл день в академии, и почему она задержалась больше обычного, ей не составило бы никакого труда отбрехаться. Обыкновенное проявление родительского внимания. С учётом того, что отец никогда не отличался настырностью, ему хватило бы пары-тройки дежурных фраз. Но нет! Непременно нужно было со значением сказать, что ты не просто заболталась с одноклассницами, застряла в качестве приглашённой почётной гостьи на мероприятии очередной секции, и даже не ставила себе правильное французское произношение (что само по себе мука и маленький подвиг), упросив преподавателя поработать индивидуально после занятий. Миллисента Эшфорд трудилась по поручению деда, помогая ему в организации важного мероприятия. Вот так - и не иначе! Отчасти Милли оправдывало то, что она никак не могла ожидать дальнейших событий, предвидеть реакцию папы. Сегодня отца словно подменили. Но с другой стороны при твоём знании папы, его характера и манеры себя вести... Ведь это человек, перед которым в принципе бессмысленно распускать павлиний хвост! С его здоровым гедонизмом и убеждённостью, что вообще не существует на свете хороших и дурных занятий (исключая, конечно, вещи опасные и досаждающие окружающим) - есть только чьи-то индивидуальные пристрастия, и если человек отыскал себе дело по душе, то всё прочее не имеет никакого значения. С папиной всегдашней мягкой и доброй благорасположенностью, готовностью баловать свою милашку Милли просто по факту её существования. С его, наконец, совершенной неспособностью чувствовать масштаб жизненных событий, что всегда так раздражало мать. И вот именно ему тебе непременно необходимо было поведать о своих великих достижениях! Мудро, нечего сказать... Ещё вчера вечером Миллисенте показалось странным и необычным поведение отца во время того разговора. Обычно папа говорил эдакими округлыми предложениями, насыщенными прилагательными, в том числе совершенно избыточными - но ему словно бы казалось неправильным и бестактным отправлять слова в полёт, не снабдив каждое каким-либо подарком-грузом, благо эпитеты почти всегда были позитивными. Не «поставь чашку на стол», а «не могла бы ты поставить эту чудесную чашку на стол», не «я сегодня читал за завтраком газету, где говорилось», а «я сегодня читал за завтраком интереснейшую газету, где...» - и так далее. Другой, не менее распространённый вариант - улыбчивое молчание, прерываемое периодически восклицаниями и междометьями, вроде «Ну и ну!», «даааа...», или «за-ни-мательно». Вместо всего этого отец вдруг принялся задавать весьма конкретные уточняющие вопросы, от которых Милли уже в тот момент пришлось уворачиваться, точно от метко пущенных дротиков. А после, когда стало понятным нежелание дочери рассказывать что и как по существу, надолго затих совсем - и даже не сразу отозвался на оклик: так ушёл в себя. Вот только Миллисента в тот момент чувствовала такую усталость - почти до разбитости - что допытываться в свою очередь до причин папиной озабоченности у неё не было ни желания, ни сил. Да и в целом рассудок был занят совершенно другим, так что эта возникшая вдруг перемена воспринималась лишь как несуразная помеха, отвлекающая ум. Ну а с утра отец преподнёс любимой дочери сюрприз. За столом он сидел точно нахохленная птица. Несколько раз определённо порывался начать разговор, однако уже в процессе передумывал, порождая на свет странные предложения, вроде «Ты знаешь, мне кажется, что будет правильно нам... то есть тебе передать мне немного джема». Наконец после завтрака папа поднялся к Милли наверх. Весь его вид просто кричал о том, что отец намерен о чём-то серьёзно побеседовать с Миллисентой Эшфорд. То и дело откашливаясь и прерываясь множеством других способов, он, начав со слов о важности активного участия в общественной жизни, трудолюбия, отзывчивости и ещё десятка других качеств, перешёл на «то рациональное зерно, которое содержится в принципе разумного эгоизма», а затем - благотворность умеренности. При этом папа то и дело невесть зачем повторял «я понимаю, что ты - личность экстравертного типа». С той торжественностью и весомостью в голосе, которую он всякий раз подпускал, произнося эту фразу, она смотрелась как медицинский диагноз, причём окончательный и неизлечимый. Милли не без труда поняла, что в конечном счёте отца беспокоит степень вовлеченности дочурки в студенческие мероприятия, а конкретно - организацию Фестиваля «с учётом обстоятельств и недавно перенесённых потрясений». Сейчас Миллисента всё думала - как бы повернулась беседа, если б она озвучила то, что первым пришло ей тогда в голову: пример Ширли, работающей несмотря на по-настоящему тяжёлые утраты и глубокие переживания. Мало того. Остро нуждающуюся в этой самой работе. Но, вместо этого, чтобы не погружать папу в довольно тяжёлую тему, да и просто сократить грозящий затянуться диалог (время, время, время!) она сделала то, что, как казалось, поставит в истории точку. Сослалась на позицию лорда Артура. Дескать дедушка сам обратился ко мне с просьбой и поручением, он считает правильным меня привлечь. Раньше этого всегда оказывалось достаточно. Теперь же... Милли что-то ещё добавляла после того, как главное было сказано - а отец, стоя напротив неё, вдруг стал издавать тонкий свистящий звук, будто воздушный шарик тихонечко сдувается. В какой-то момент из него вышел весь воздух, папа глубоко вдохнул, закачал головой, а затем на выдохе выпалил, что его не устраивает такое положение, он этого так не оставит. И, если надо, лично объяснит отцу... Одним словом он просто запрещает! Миллисента только глазами хлопала, наблюдая, как папа распаляется всё больше с каждой минутой. Вообще, откровенно говоря, это было похоже на то, как иногда храбрятся, намеренно возбуждая себя, завзятые трусы. Не самое красивое зрелище. Вот только небывалый результат так и остался, невзирая на форму. Отец твёрдо вознамерился заявить решительный протест лорду Артуру и запретить ему использовать Милли в своих интересах. Немедленно звонить директору Академии Эшфорд, папа, впрочем, не стал. Однако пообещал зайти к нему на обратном пути из гольф-клуба. В иное время Миллисента, пожалуй, даже обрадовалась бы таким чудесам. Она знала, что для отца, не склонного в принципе брать волю в кулак и не умеющего это делать, избегающего всех и всяких скандалов, такой вот демарш был настоящим преодолением. Причём продиктованным ни чем иным, как стремлением оградить от всего неприятного и тяжёлого именно её, Милли. Чистой родительской любовью. Это же здорово на самом деле! К тому же, Миллисента ни секунды не сомневалась, что сам по себе папин поход к дедушке не возымеет никаких последствий: лорд Артур в итоге всё уладит, восстановит семейную субординацию и настоит на правильности своих решений. Но само то обстоятельство, что отец в курсе дела: знает о Фестивале, его особенном размахе, о роли Милли, и конечно же всё - от неё самой... Королева Академии окажется изобличена как самая пошлая и недостойная серьёзного отношения пустая болтушка, не сумевшая совладать с искушением поделиться со всеми причастными и непричастными доверенной ей тайной. Хорошо, пусть не всей, а только частью. Всё равно доверие деда к ней окажется подорвано. Это такая штука, которая либо есть, либо нет. Или, что уж совсем ужасно, директор попробует выяснить, не разнесла ли одна белокурая сорока известия дальше, за пределы семьи, копнёт в самом очевидном месте - в Студсовете. И тогда... Миллисенту вовсе могут отстранить ото всех дел, связанных с Фестивалем. Ссадить на берег с корабля. Признать не то что не справившейся с поручением, а в принципе неготовой и негодной для чего-то подобного. Слишком мелкой - во всех смыслах. В общем, Милли с тяжёлым сердцем покидала дом. Отговаривать папу было явно бессмысленно. С учётом того, как сильно он в первую очередь самого себя сломал, чтобы решиться выяснять отношения с патриархом Эшфордов, доводы Миллисенты (к тому же, с учётом невозможности открыть всю правду, заведомо ложные и сумбурно-импровизированные) его уж точно не переубедили бы. Она собиралась первой, упредив отца, навестить дедушкин кабинет. Заблаговременно подготовить лорда Артура. Множество предварительных вариантов этого самооправдательного разговора проносилось у Милли в сознании, пока она добиралась до Академии. Общим местом оставалось понимание того, что начать лучше с презентации уже достигнутых результатов, успехов, лишь потом переводя фокус внимания на досадную оплошность. Тем сильнее оказался удар, когда Президент студсовета впервые увидала «белого арлекина» в полном облачении, в которого намеренно вырядился и встретил её прямо у ворот Кардемонд. Рональд сиял - а Королеву разбирал истерический смех. С неё будто разом сняли шоры. То, что ещё вчера казалось совокупностью вынужденных, но достаточно удачных мер, по своему тонких и хитрых ходов, талантливых и смелых импровизаций, теперь вкупе приобрело отчётливые черты трагикомедии и фарса. Ну что за цирк, в самом деле? Это - твои достижения? С ними идти к лорду Артуру? Вот прямо взять - и за ручку, за ручку прямо до самой двери. Ха! Хха-ха-ха... хых! Какая же это оказывается забавная и весёлая вещь - полная катастрофа... Рон был наряжен в длинную развевающуюся мантию белого цвета, сделанную, кажется, из простыни, высокий картонный колпак, к которому она крепилась, и, довершая без того сногсшибательный образ, в медицинскую маску! В совокупности всё это производило подлинно неизгладимое впечатление. Костюм, если его можно так называть, не имел ничего общего ни с арлекинами какого угодно цвета, ни с Чёрными рыцарями. В лучшем случае он мог напомнить те чудные облачения, которые используются в некоторых странах южной Европы на всяческих околоцерковных церемониях, когда в канун пасхи священники устраивают в городах торжественные шествия. Но это с большой натяжкой. Реально же он представлял собой абсурдный гибрид докторского белого халата, свадебной фаты, смирительной рубашки и погребального савана. Поскольку хозяин сего дивного дива так и нарезал круги около Миллисенты, вся эта конструкция ещё и развевалась от ветра, издавая странные хлопающие звуки, что в совокупности наводило на мысли о пытающейся взлететь, но раз за разом терпящей неудачу нелепой птице. Из-под долгополого плаща регулярно показывались классического фасона чёрные штиблеты и отвороты брюк. Колпак время от времени норовил соскочить у владельца с макушки, так что Кардемонд должен был то и дело придерживать его - данный недостаток конструкции он обещал устранить путём прилаживания к головному убору специального ремешка, либо вовсе его замены на более массивный тюрбан... Наверное, если бы Королева стала привычно жечь остротами и упражняться в злоязычии, или повелительно требовать всё немедленно переделать, Рональд начал бы столь же типичным образом отшучиваться. Либо обиделся бы, что тоже случалось не раз, когда Милли переходила черту. Но вид натурального шока, в который оказалась повергнута Миллисента, заставил изначально сиявшего от радости Кардемонда и самого переволноваться всерьёз. Он, не пытаясь доказывать, что всё идеально, хорохориться и играть, поспешил с оправдывающимися интонациями в голосе заверить Президента: плащ просто временный, как, впрочем, и колпак. Они только примерно воспроизводят заказанные костюмы. Будет лучше. Милли вяло отмалчивалась. Минимум половину девчонок Академии можно будет заставить натянуть на себя Это только под дулом револьвера. Другую же не подвигнет на подобную жертву даже угроза мучительной смерти. Рон продолжал свои увещевания всю дорогу до помещения студсовета, при этом будто не замечая того эффекта, который его фланирование в арлекинском обмундировании производило на всех без изъятия проходящих мимо эшфордцев. Некоторые так и замирали, прерывая на полуслове диалог с товарищем, чтобы проводить взглядом небывалое чучело, а кое-кто вовсе разворачивался прямо на ходу, пристраиваясь Кардемонду в хвост. Под конец собралась небольшая толпа, а самые отважные начали было сокращать ту дистанцию, которую первоначально тактично держали, чтобы поинтересоваться вслух причинам подобного маскарада. В итоге, впрочем, всем любопытствующим пришлось общаться с захлопнутой дверью - у Королевы не было настроения ни для спектакля, ни хотя бы для окрика. Только в самый последний момент, привалившись боком на стул, Миллисента вытащила из-под нагромождений щедро рассыпаемой Рональдом словесной мишуры дающую какую-никакую надежду мысль: а может смехотворная несуразность - как раз то, что нужно? Внимание она привлекает ещё как - экспериментально подтверждено: равнодушным никто не останется. Ну и подлинных террористов в сборище пугал огородных заподозрит разве только человек со зрением крота и пугливостью полевой мыши. Милли буквально принудила себя принять это довольно сомнительное оправдание за чистую монету, однако её чувство прекрасного по-прежнему продолжало вставать на дыбы как норовистый жеребец: - Хорошо. Пускай. Твоя взяла, - Миллисента вколачивала слова гвоздями, проговаривая их не столько для Кардемонда, сколько для себя самой - и тут же запальчиво вскричала, заметив его облегчённую и довольную улыбку, - Но маска! Ты серьёзно, Рон!? В следующий раз, когда у тебя появится столь смелая задумка, предупреди меня - и я тряхну тебя так, что она сразу вылетит из твоей головы вон! Ну или хотя бы морально подготовлюсь к ожидающим моё эстетическое восприятие и здравый смысл испытанию. - То есть как это!? Подожди! Ведь я же как раз говорил. Вернее писал... Вот тут то и выяснилось, что за разработкой плана семейно-медицинской аферы, да ещё с бумагами, которые занёс Лелуш, Милли совершенно позабыла о том докладе, который она по пустяковому поводу вынудила писать Рональда вместо обычного рассказа. Он так и остался лежать на столе! Собственно Рон его с этого места и подобрал, начав читать с листа. Наверное вкратце передать суть сугубо устно вышло бы быстрее, но Миллисента не чувствовала себя сейчас вправе поправлять Кардемонда. В тексте действительно подробно излагалась причина возникшей сложности с масками. Да и вообще неожиданно выяснилось, что Рональд подошёл к воплощению своей задумки в жизнь весьма ответственно. Он объездил на своём мотоцикле с полдюжины разных адресов, не говоря уже о вдвое или втрое большем числе телефонных консультаций, разыскивая оптимальное сочетание трёх важнейших параметров: скорости изготовления, цены и готовности исполнителей просто делать свою работу, не задавая излишних вопросов. Колпаки, равно как и белые хламиды, проблемы не составили именно ввиду своей предельной простоты. Оптовый заказ приняла текстильная фабрика, расположенная в десяти километрах к северу от Старого Токио. Чтобы они взялись за дело, пришлось с явным перехлестом брать аж 1000 комплектов, но так всё равно выходило куда дешевле, чем исходно предполагавшиеся 400 штук, если отдавать всё на откуп ателье. К тому же ни одна швейная мастерская не могла гарантировать, что справится с задачей в течение суток. Что же касается масок, то изначально Рон видел их самыми настоящими арлекинскими, полноразмерными и в целом соответствующими итальянскому образцу. Но здесь нашла коса на камень. Все они без исключения делались непозволительно долго, даже самые худшие и наидешевейшие - ну а более высококачественные предполагали в том числе индивидуальную подгонку под параметры лица будущего владельца. Что ещё важнее, изготовление масок не имело отношения к швейно-портняжному делу. Папье-маше, пластмасса, глазурь на деревянной основе - тканые элементы могли служить только дополнительной деталью декора. Отказавшись от идеи точного следования названию, Кардемонд решил удовлетвориться масками вообще, но и тут его ждали сложности. В широком ассортименте везде имелись только совсем уж непотребные детские маски, катастрофически ломающие весь замысел и стиль. В остальном же тут и там наличествовало по 50-100 более-менее удовлетворительных масок, но никак не 1000 и даже не 400. Рональд, прорываясь где увёртками, а где нахрапом, обивал пороги театров, вылавливая тамошних заведующих хозяйственной частью. Практически везде были известные излишки, изношенные, или не соответствующие текущему репертуару образцы, однако и там никто не мог позволить себе расстаться сразу с парой сотен: актёрам попросту окажется не в чем играть. Единственными, кто оказался принципиально не против ударить с Роном по рукам, были какие-то подвизавшиеся на местных подмостках ещё до Войны завоевания одиннадцатые со своим характерным национальным реквизитом. Мало того, что японские маски объединял только восточный колорит в самом общем для британского глаза виде, так они ещё и ударялись по сравнению с пластиковым ширпотребом в другую крайность: выглядели чересчур внушительными. Если кто-нибудь и усомнился бы в том, что наводнившие улицы города неизвестные в балахонах - опасные заговорщики, то при виде эдаких личин всякие колебания и вопросы отпали бы сами собой. В конечном счёте, не дождавшись резолюции Королевы на свою бумагу, где Кардемонд честно набросал плюсы и минусы нескольких различных вариантов так, как он их сам понимал, Рональд остановил свой выбор на самой простой маске на глаза с двумя прорезями, вроде тех, что любят использовать романтические герои в мелодрамах. Их за скромную прибавку к изначальной сумме сделки обещалась своевременно обеспечить всё та же фабрика. Дополнительным плюсом выступало то обстоятельство, что их очень просто носить - тут не требуется особенная осмотрительность, или, тем более, предварительная тренировка. Маски были хороши всем, кроме одной маленькой детали - они практически никак не помогали решить самую очевидную из задач: почти вовсе не скрывали лицо. И, соответственно, не мешали опознавать своих владельцев. Медицинские маски позволяли выйти из положения, пускай не слишком элегантно, но зато практично. Их было элементарно просто достать в любом потребном количестве, они довольно хорошо скрадывали общий абрис физиономии и, ко всему прочему, существовала чисто техническая возможность напялить их на себя одновременно с другой, расположенной выше маской, не теряя при этом ориентации в пространстве на пару с минимальной свободой движений. Ну и вот.., - Рон конфузливо разводил руками. Милли же после столь разносторонних и развёрнутых пояснений почувствовала себя совсем уж тупенькой девчушкой, только и способной, что составлять мнение о вещах по самому первому поверхностному впечатлению. Её изначальные критические мысли по поводу костюма... это всё равно что малышка-дошкольница, указывающая, тыча пальцем, на, допустим, пожарных в спецодежде и шлемах, со словами «Ой, мама, а почему эти дяди так смешно выглядят?». Кардемонд в свою очередь, наблюдая за тем, как Миллисента делается всё мрачнее и мрачнее, совсем утратил весёлость и живость, очевидно окончательно решив, что провалился сам, да ещё и подставил остальных. Он поник, бросил читать, сложил свой доклад вдвое, а после вовсе начал было делать из него бумажный самолётик - наполовину машинально, глядя всё больше то в окно, то на собеседницу, а не на свои руки. Было заметно, что Рональд хочет многое сказать, вот только не находит подходящих слов. Как, впрочем, и сама Милли. Она отлично понимала, что ей следует сейчас же дать Рону понять - он превосходно справляется. Определённо получше кое-кого, если на то пошло. И идей у него постоянно вдосталь, и энергии. Вот только внучка лорда Эшфорда чувствовала - сейчас при таком «довольном» и «вдохновляющем» выражении физиономии, любые попытки убедить друга в том, что тот всё делал как надо, покажутся насквозь фальшивыми. Хорошей миной при плохой игре. Они лишь убедят его, что вся тема с «белыми арлекинами» им запорота. Окончательно. Бесповоротно. Да так позорно, что его уже сейчас, в преддверии этого грандиозного провала, начинают по-товарищески готовить и успокаивать - с «покерным лицом» лицемера. Тьфу! Это же один из самых близких тебе людей, разнесчастное Твоё школьное Величество: неужели ты не знаешь, как к нему обратиться, чтобы он поверил, понял именно то, что нужно!? Вдруг, как раз когда Миллисента вроде бы собралась с духом, чтобы начать, Кардемонд щёлкнул пальцами и, сопроводив своё поспешное бегство прочь из комнаты коротким «я сейчас, подожди меня», скрылся неведомо куда. Милли поневоле оказалась заинтригована. Что-то он затеял? Вчерашняя надменная самодержица Академии ушла бы из чистого принципа: чтоб не воображал себе лишнего. Это не говоря о вполне объективной занятости. По-кошачьи любопытная шкодливая бестия - будущая проныра-журналистка - устремилась бы тихонько следом за Роном, тем более, что производимый им шум позволял угадать направление безошибочно. Это уж не говоря о надёжных маркерах в лице обратившихся при виде эдакого поселившегося в знакомых стенах белёсого приведения в соляные столбы студентов, приходящих в себя по маршруту следования Рональда. Однако теперешняя Миллисента послушно осталась на месте. Ей хотелось не показать характер, или побыстрее докопаться до сути, как подглядывающему в концовку детектива нетерпеливому читателю. Нет. Пусть будет что-то эдакое. Хорошая неожиданность. Хоть маленькое, а представление. Где она - не организатор, не эксперт, а зритель. Тот самый, который отчасти сам хочет оказаться обманутым, беспечно принимает происходящие вещи за истину, поскольку не даёт себе труда задумываться и присматриваться внимательнее в ткань действа в поисках швов. Ну, Рон, удиви меня! С этой мыслью Милли даже пару раз хлопнула в ладоши. Благодаря заданной Кардемондом загадке, ощущению предвкушения, в ней снова проснулся внутренний жар благородного свободного безумия. Ннну! Але гоп! Люди умудрялись веселиться и в ходе войн, и во время чумы, и разве что не Всемирного потопа! К чёрту уныние! И вообще... Это мой Фестиваль, так что если в итоге, невзирая на все старания, он сдохнет и ляжет в могилу белыми косточками, то будем танцевать данс макабр! Готовьтесь, неведомый гость - праздник у Эшфордов вы запомните на всю оставшуюся жизнь... Кардемонд отсутствовал минут десять, зачем-то постучался, входя обратно, а после, так и застряв в дверном проёме, принялся сбивчиво объяснять: - Я это вчера ещё затеял. Ну, вроде как подарок... Хотя на самом деле он нужный. Я для дела придумывал - чтобы все сразу могли различать. И в принципе так оно правильнее... Собирались завтра вручать, но я решил, что сейчас, кажется, нужнее, - Рон запнулся, впервые поднял взгляд на Миллисенту, чтобы обнаружить её уже в совсем ином расположении духа по сравнению с тем, что был до его ухода. Просияв, Рональд тут же затараторил вдвое быстрее, - Мне Ширли помогла. Ей надо сказать спасибо в первую очередь. Я только идею подал, да так, по мелочи. Мы... сейчас занесём. Только... А, ладно, глаза можно не закрывать! Произнеся это, Кардемонд опять скрылся из виду, чтобы спустя пару секунд появиться уже вместе со улыбающейся Шир. Они совместно несли на вытянутых руках какой-то свёрток. - В общем, ты ведь у нас Глава. А у первого лица должен быть особенной костюм, - Рон попытался было подбавить в голос пафоса, однако сразу же сбился опять на обычный приятельский тон, - Так что держи. Милли, позабыв от неожиданности и ёкающего чувства внутри, почти физически толкавшего её вперёд, о том, что неплохо бы как-нибудь выразить благодарность, развернула и приподняла повыше... нечто. Признаться, для такой одежды в её словаре просто не нашлось приемлемого имени. - Рон предложил вчера сделать для тебя мантию гроссмейстера нашего новоявленного арлекинского Ордена, - внесла ясность Ширли, видя замешательство на лице подруги, - Ну, вернее он всё сам не мог никак определиться. Называл его и королевским камзолом, и фельдмаршальским мундиром и... - Так, Феннет, а вот дальше не надо! - Хорошо-хорошо. Значит вот.., - Миллисента продолжала совершенно свинским образом молчать, и умничка-Феннет наскоро принялась заполнять своим рассказом возникшую паузу, - С нуля при своих скромных навыках я бы не смогла сшить его так быстро - пришлось опять опереться на запасы студии. С мантиями и мундирами, сказать откровенно, не очень задалось. Первые были только студенческие. Ну и ещё одна - волшебника - по моему переделанная из чьего-то шелкового халата. Там золотые попугаи... А вторые - все подряд, но всё какие-то не слишком парадные и уж точно не на женский фасон. Плюс важен был белый цвет. Королевские облачения у нас все как на подбор красные. Только подбой под горностая чёрно-белый. Было платье Золушки на балу. Красивое и бледно-голубоватое изначально, а со временем выцветшее до почти полной белизны. Только это тоже ну... не совсем то! Ко всему оно у нас единственное, почему и сохраняется, несмотря на старость. В общем мы остановились... - На облачении епископа! Или может волхва? Никто точно не знает, - прибавил Кардемонд шёпотом, - Оно завалялось в запасниках видимо со времён... - Рональд... - Так я только... Короче, оно удачно ушивалось, было нужного оттенка - оставалось только ммм... дополнить, слегка разукрасить. - Я ориентировалась на мнение Рона... Расшила шарф и покров, упразднила подризник, добавила воротник-стойку и пояс. Ему очень понравилось. - Ага! А ещё мы жутко долго колдовали над бывшей митрой, чтобы старое происхождение сразу не считывалось, вызывая всякие ненужные ассоциации. Так что... Не усыпанная драгоценными камнями диадема, конечно - зато такого больше ни у кого нет. Иииии... нашей доброй Королеве, суверену почтеннейшего Ордена белых арлекинов, гип-гип ура!!! Слава! Слава! Слава! ...И давай ты что ли хотя бы к себе его приложишь, посмотреть же охота. - Умммыы... На что-либо более членораздельное Милли пока ещё не хватало - слишком сильно оказалось впечатление от внезапной обновки. Кардемонд был совершенно точно прав в одном - второго такого туалета нет ни у кого в Британии, да, пожалуй, и во всём мире тоже. Чудо дизайнерской мысли состояло во-первых из какого-то диковинного бастарда дублета с камзолом, который при этом располагался в самом низу, как нательная рубаха. У него действительно имелся плотный воротник, причём снабжённый неким подобием петлиц, выполненных в виде маленьких золотистых крылышек, длинные свободного кроя рукава и похоже чисто декоративные крохотные перламутровые пуговки - в целом неведомую одёжу, по-видимому, надлежало натягивать на себя, как джемпер, не беспокоясь о сохранности многочисленных позументов, которыми та была щедро расшита. Не менее броско выглядел и жилет, тоже весьма необычный. Его борта соединялись всего-навсего парой крупных запонок, в то время как уже чуть выше живота располагался обширный вырез, снабженный парой здоровенных лацканов. Миллисенте хотелось верить, что автором такого решения являлась Ширли, хорошо понимающая с девической колокольни, насколько непроста доля обладательниц... весомых достоинств, и как тяжко им приходится, когда грудь оказывается излишне стеснена платьем, чей фасон рассчитан на менее одарённых природой дам. Впрочем, внести свою лепту мог и Рон - по своим, менее альтруистическим причинам. Так или иначе, жилетом многослойная комбинация далеко не исчерпывалась, дополняемая одновременно шарфом, плащом и поясом. Последний был почему-то синего цвета, широким и снабжённым чем-то вроде монисто. Милли упорно казалось, что она уже видела его во время какого-то представления - вроде бы на Эсмеральде. Шарф определённо некогда являлся священническим, но место прежних крестов, не то споротых, не то просто погребённых под нашитой сверху новацией, занимали диковинные красные ромбы - чуть вытянутые и с несколько скруглёнными гранями. Они же, в сочетании с вездесущим золотым шнуром, усеивали плащ . Конструкция последнего тоже явно претерпела изменения. Миллисента в упор не могла понять, каким именно образом он крепился к остальному облачению. Во всяком случае прежние его края, сходившиеся у горла и там перевязываемые, теперь торчали острыми зубцами, создавая подле того места, где должна располагаться голова, эдакий полукруг, с учётом металлически поблескивающей каймы напоминающий обод на старых скафандрах аквалангистов, к которому герметично прикрепляется шлем. К слову о головных уборах. На митру такое ощущение просто наступили ногой, а потом хорошенько растянули по краям. На выходе получилось сплюснутое невесть что, смахивающее одновременно на конфедератку, берет и треуголку, причём к одному из краёв в самом что ни есть пиратском духе была привешена маленькая бирюлька с зелёным камушком-стразой. Всё в совокупности смотрелось как попытка безумного энтомолога прикинуться исполинским белым мотыльком с красными и оранжевыми пятнышками, или одна из самых вычурных фантазий модника эпохи французского короля Людовика XIV. Впрочем, имелось в костюме и что-то инфернальное - появись такая фигура из-за угла, когда дневной свет уже померк, поневоле вообразишь, что столкнулся с опаздывающим гостем бала сатаны. Тому же Зеро, смахивающему в зависимости от положения плаща на шахматного ферзя или летучую мышь, остаётся только позеленеть под своим шлемом от зависти. Такую вещь в принципе не придумаешь нарочно - только соорудишь из того, что было. Милли понимала, что друзья ждут от неё какого-то вердикта, если не расшаркивающейся благодарности за свой труд, то по крайней мере внимания к нему. Однако Миллисента просто не могла ничего ответить на их немой вопрос, поскольку вся оказалась во власти одной эмоции. Она стремительно и мощно ширилась у неё внутри, как воздух, поданный при помощи насоса в надувной круг: входя во все щели, любые свободные пространства заполняя собой - и выпрямляя, расправляя, натягивая, придавая пружинистую плотную упругость. Дух авантюризма пробудился в младшей из Эшфордов, словно дракон, так глубоко и сладко дремавший на куче золота, что скрадывалась его природная неодолимая сила - а теперь потягивающийся и раскрывающий крылья. Да так, что скалы ходят ходуном. И неотъемлемая часть этого духа - чувство противоречия. Желание быть и действовать наперекор. Не Рону с Шир, конечно. Не Фестивалю и сопряжённым с ним обязанностям. Уж точно не открывшему внучке щедрый кредит доверия лорду Артуру. И даже не своему собственному взрослению - Миллисента стремилась туда, готова была пробежаться с утроенным темпом, чтобы перескочить на следующую клетку Зазеркалья двигаясь по пути, способном превратить пешку в подлинную, а не условно-детскую Королеву. Она протестовала против серьёзного выражения лица. Объявляла этому взявшему в оборот Её Эшфордское Величество временщику скорую отставку, осознав несложную истину. Ведь действительно относиться к делу серьёзно, понимать его важность, совсем не означает, что тебе самой необходимо постоянно оставаться серьёзной, с напряжённой самоконцентрацией, суровой критичной глубокомысленностью и лаконичной скупостью на слова и жесты человека, опаздывающего в уборную. Долой! ...Вместо арлекинов или каких-то там младших родственников Чёрных рыцарей, робко подсматривающих ответы на свои задачки в учебнике старшего брата, костюм в воображении Милли принадлежал повелительнице вольных пиратов. Да! А пираты... Они ооо... Йо-хо-хо! Ух! И вообще только береговые крысы, чуть завидя бурю, начинают брасопить реи! По правде сказать, Миллисента не была уверена ни в значении этого выражения, ни в том, слышала ли она его где-то, или только что целиком выдумала сама. Но зато какова атмосфера... А ещё Милли ужасно манилось тенькнуть пальчиком по висящему на цепочке изумрудного цвета камушку. Просто до чесотки! Наверное, нечто подобное испытывают котята, когда начинаешь катать перед ними клубок с нитками. ...Движение пошло! Плавный размах. Мягкий изгиб. Удар!!! Миллисенте пришлось употребить всю свою силу воли, чтобы не подскочить на месте с весёлым воплем и не повиснуть у продолжающих стоять напротив Кардемонда и Феннет на шеях. Нет-нет-нет. Не для этого ей пришла только что на ум такая дивная летяще-стремительная каверза. Дёрнув подбородком и сверкнув очами, любимая внучка директора Академии с напором произнесла: - Значит так! Вот что я скажу: выметайся отсюда прочь, Рональд Кардемонд! -А? – выдохнул тот потрясенно. Какая же я беспардонно-восхитительно жестокая, подумала Миллисента. Правда, что прирождённая пиратка! Ей хотелось запечатлеть лицо Рона на фото, вырезать его с карточки, а после - прикрепить над каминной полкой, как вешают туда охотники свои лучшие трофеи. Право, ради этого даже стоит отдать одну из стен своей комнаты на растерзание для пробивания там дымохода - не жалко... Крепись, дорогой ты мой. Страдания во имя любви облагораживают! Впрочем, Милли тут же пообещала себе, что мгновения муки непременно зачтутся Кардемонду в будущем. А главное - поспешила завершить шутку: - Я тебя пока ещё не произвела в свои камергеры, так что вон - монаршая персона собирается переодеться. Рональда как ветром сдуло, хотя далеко он, конечно, не ушёл - из коридора слышался его наполненный облегчением громкий и радостный хохот. - А вот ты как раз подойдёшь в камеристки. Поможешь немного, а, Ширли? Мне несколько в новинку ваше произведение искусства - боюсь испортить ненароком своими профанскими грубыми руками. - Так ты довольна, - констатировала Феннет очевидное. - Посмотри на меня внимательно, Шир! У тебя ведь с памятью были сложности, а не со зрением... Миллисента мгновенно пожалела, что произнесла это. Как бы ей со своими бурей и натиском не обидеть кого в самом деле. Традиционно верная своей манере практически никогда не извиняться, Милли постаралась поскорее закрыть неудачную фразу броском новой карты. Благо ответ действительно крепко её занимал: - Только скажи, а что это за красные глаза глядят на нас с костюма? У меня складывается ощущение, будто он высыпается ещё хуже меня. А я по опыту знаю, что так сильно страдающее по крепкому сну существо способно на всё. Опасно знаешь ли... - Будешь смеяться, но ты угадала. Это действительно глаза. Ну, почти. Вернее будет сказать - мы использовали глаз в качестве трафарета. Так он принадлежал киту из декораций к спектаклю «Пиноккио». - Но почему, Шир? - Должны же в конце концов у мастеров оставаться свои секреты... Ннну вот, - говоря это, Феннет затянула потуже пояс. Поглядись-ка на себя! Но Миллисенте не нужно было маленькое зеркальце, поднесённое подругой. Она грациозно выплыла белым лебедем из помещения Студсовета, сделала танцевальное па перед Роном, а затем под руку завела его обратно внутрь. - Сим жалую вам, верный рыцарь Райнульд из рода Кардемондов орден... Шарфа, - произнося это, Милли стянула его с себя и повязала «кавалеру» наискосок от плеча до пояса, - Уверяю вас, сэр, в истории не раз бывало, что начало славным наградам давали и во всех смыслах более низкие материи. Девиз ордена - «Пусть поплохеет любому, кто станет этого стыдиться!». Степени - Великий командор, Не совсем великий командор, Совсем не великий командор. - Благодарю, - выдавил из себя напрочь сражённый Рональд. - Преждевременно. Награда окончательно найдёт своего героя в тот момент, когда в Академию прибудут заказанные костюмы «белых арлекинов». А это случится.., - Миллисента потянула паузу, позволяя Кардемонду всё припомнить и сверить часы. - Обещали сегодня около четырёх. - Отлично. А теперь без шуток. Ну почти... Соберите мне, пожалуйста, всех к этому времени перед главным корпусом. - Кого, Милли? - Эшфордцев. Каждого, кто будет участвовать в нашей... гм, пиар-кампании. Устроим им нечто вроде парада перед отправкой на фронт. Прощание с мирной обывательской жизнью... Командовать парадом буду я! Миллисенте довольно скоро пришлось немного приглушить обороты внутреннего мотора, поскольку планомерно вести дела в подобном режиме было всё-таки тяжело. Но фраза про парад рефреном звучала у неё в сознании, сделавшись лейтмотивом дня. Она не пойдёт к деду. Не будет никому доказывать, что всё в порядке, курс верный, а сама Милли может и дальше оставаться капитаном корабля под названием Фестиваль Академии Эшфорд. Потому что она и без чьих-либо разрешений или даже похвал уверена в себе. Это не протест, не бунт против старших. Потому что тут нет стремления нарочито идти наперекор. Миллисента внутренне обозначала своё состояние, как горделивую самодостаточность дикого хищного зверя, большой кошки, предпочитающей, хотя бы и имея близких, гулять, а тем более охотиться, самой по себе. Образ был красивый - и необходимый, потому что самые ретивые её бесенята так и норовили увести Королеву на путь кутежа. Того истинно корсарского разгула, который не признаёт ничего, кроме из самой утробы исходящего всепобеждающего «Хочу, могу - и всё тут! И морскому дьяволу потом заплачу по счетам». Милли, как бы ни подначивала её собственная лихость, понимала: нельзя просто так колесом раскручивать штурвал. И она вполне честно, собранно трудилась, как и вчера обходя дозором свои владения, созывая по секциям и клубам знамёна вассалов. Вспоминая об участи Сизифа, Миллисента перебирала каким-то мистическим образом скапливающиеся на столе в Студсовете документы. Грела ухом телефонную трубку, терпеливо ожидая ответов на свои вопросы, заданные самой строгой из интонаций, которую Милли когда-либо слышала от матери. Однако Королеву не оставляло своего рода предвкушение, мысль о том, что кульминация дня, её звёздный час, ожидает впереди. Миллисента воображала себе «полководческую речь» с исключительной яркостью красок и полнотой деталей. Так что в итоге собственная неподготовленность оказалась для неё полнейшим сюрпризом. Когда Рон, заразившийся возбуждением, влетел в комнату, срывающимся голосом крича «Прибыли, разгружаем, готовы начать через двадцать минут!!!», Милли вдруг поняла: она знает, как будет выглядеть со стороны, жестикулировать, смотреть с едва заметным прищуром, сколько это должно длиться, каким образом толпе следует реагировать на самые сильные ораторские приёмы - и вовсе не представляла, что именно скажет. Волнение нарастало, разгоняя кровь учащающимся пульсом. Миллисента Эшфорд не боялась опозориться - наговорить банальностей, или хотя бы просто сухих фактов не составляло для неё труда. Потерять, упустить, как выпорхнувшую из неплотно закрытой клетки птицу, новообретенный кураж, смазать всё, прежде всего в собственных глазах - вот что расстраивало её чуть не до слёз. Было пять минут до условленного момента, когда остальные члены Студсовета, получив в качестве индульгенции подтверждение по громкой связи, начнут выводить студентов из аудиторий. Десять - до начала «парада». А у Королевы в сознании вертелись юлой только обрывочные фразы из недавнего телеобращения императора к нации, которое он сделал в связи с гибелью сына и общей напряжённой обстановкой, сложившейся в Одиннадцатой зоне. Слова монарха свинцовыми каплями падали у Милли в голове, отдаваясь его характерным мощным басом. Она шагала по знакомому коридору, не чувствуя под собой пола. Балкон. Люди внизу... Миллисента огляделась, оценивая размеры толпы. Внучка Артура Эфшфорда никогда не испытывала страха ни перед публичными выступлениями, ни перед общественным мнением - поскольку у неё и с первым и со вторым всё всегда было в полном порядке. Но сейчас... Милли, стоит добавить всё ещё облачённая в бывший епископский костюм, чётко осознала одно: если она немедленно не начнёт говорить нечто связное и осмысленное, не овладеет всеобщим вниманием, то ничто - ни имеющийся авторитет, ни родство с директором, ни даже в совершенстве отточенный навык, позволяющий одними лишь уничижительными взглядами превращать осмеливающихся открывать на Королеву рот невеж в жалких насекомых, не спасут её от всеобщего осмеяния. В уме, будто клоки перекати-поля под ветром, катались пресные банальности и какой-то обрывочный сор, вроде «Возьмёмся за дело ради нашей Академии», или «решительно и вместе», или даже «мои дорогие славные эшфордцы». И по-прежнему точно метроном звучащие фрагменты выступления Его Величества. Так что!? ...Это? Серьёзно!? ...Да. Нет! ...Ну и пусть!!! Последней песчинкой, заставившей опуститься чашу весов, стал Кардемонд, который с придыханием - деланным и нарочитым, однако, кажется куда более естественным для него, чем он сам был готов показать, провозгласил, изображая придворного церемонемейстера: - Президент студенческого совета Академии, леди Миллисента Эшфорд! Милли решилась импровизировать, взяв за основу ту самую, настойчиво подсовываемую подсознанием, а может и самой судьбой речь императора Чарльза. Разумеется перетолмачив её в своём неповторимом стиле. И да, наверное она сейчас непременно подпадёт под действие какого-нибудь старинного акта, где такие вольности караются отсечением головы (счастье, что их уже давным-давно никто не применяет), а старшие члены семьи вряд ли сочтут разумными эдакие игры, но поезд-экспресс уже разогнался. Остановить его было нельзя. Королева оперлась руками на перила как на условную трибуну и: - Студенты не равны! Кто-то был лоботрясом от самого рождения. Другие взялись за ум и поняли, что знания лишь умножают скорби, только в этих стенах. Есть те, у кого родители слишком бедны, чтобы они могли жить истинно праведной студенческой жизнью. Есть те, у кого чересчур слабое здоровье, чтобы последовать великому призыву «Gaudeamus!» - будем веселиться. Самочувствие, простые прогулы, особый талант к подделке родительской подписи - каждый из нас находит свой, уникальный повод отлынивать от занятий. Поводы различаются - и это верно, ибо они должны быть разными. Всякий студент по особому сражается за девственную чистоту своего рассудка, которую пытаются замутить преподаватели, изыскивает всё новые средства против угрозы контрольных работ и экзаменов, изобретает более эффективные уловки. Это и есть эволюция! Весёлая праздность - не порок. Труд есть зло, наказание божье, о чём прямо говорит Священное писание. В других школах, колледжах и академиях проводится политика упорного и дотошного освоения учебного материала. Что случилось с их студентами? Они стали умниками-заучками, погруженными в зеленую тоску! Но мы, эшфордцы, не такие! Мы сражаемся против учёбы, побеждаем и продолжаем творчески саморазвиваться вместо уроков во множестве секций, студий и клубов! Только наша Академия движется по дороге в будущее. И на этом пути нас ждёт студенческий Фестиваль. Он, как никогда прежде масштабный, обязан стать доказательством того, что эшфордцы не просто верны традициям, а достигают новых высот, превозмогая себя. Мы должны полностью прекратить посещение занятий, всецело сосредоточиться на внеучебной деятельности. Академия рассчитывает, что каждый из вас исполнит свои обязанности с полной отдачей. На протяжении ближайших двух дней мы станем получать все необходимое для проведения Фестиваля оборудование, контролировать его монтаж и подготовку, хранить в неприкосновенность запасы еды, питья и самые разные развлечения, какие только можно выдумать, состязаться в распространении пригласительных буклетов. Всё во имя прекрасного будущего, сияющего града на холме - крупнейшего школьного праздника, который только знает история! Виват Академия!!! Первым громогласный клич Королевы подхватил верный Рональд, однако почти сразу же вслед за ним подтянулось ещё несколько голосов. Вскоре, сперва нестройно, с лихвой компенсируя это, впрочем, энтузиазмом и мощью, а затем всё твёрже и чётче, в унисон заревела вся площадь перед Главным корпусом! Кто-то душный выкрикивал поначалу что-то о «новой Похвале Глупости». С другой стороны сразу пять или шесть человек затянули «Боже, храни Королеву», да так, что даже в общем гомоне их было достаточно отчётливо слышно. Те, у кого ораторствования Милли не вызвали позитивных эмоций, всё больше просто помалкивали, скованные общим напором. Например стоящий с лимонно кислой физиономией Руа, да парочка хорошо известных Миллисенте девчонок-завистниц на год её младше. Ширли неодобрительно качала головой, старательно придавала лицу строгое выражение, но быстро капитулировала, тепло улыбнувшись подруге, стоило только точно пересечься их взглядам. Кардемонд неистовствовал. Карен Штатфилд выглядела несколько дезориентированной. Лелуш неожиданно громко смеялся - кажется у него даже блестели слёзы в глазах. Виват Академия! Виват Академия! Виват Академия! Милли подкинула вверх свою необыкновенную шляпу, привлекая общее внимание, опустила руку, призывая к тишине. Пришло время для следующего хулиганства, спонтанно родившегося у Миллисенты под влиянием момента: - Слушайте все! Сим учреждается Общество белых арлекинов. Орден юмора и празднеств. Мы стоим вместе со всеми теми, у кого в жизни мало поводов веселиться. Вне зависимости от того, британцы они, или одиннадцатые. Обстоятельства последнего времени подло взяли в заложники наше чувство юмора и едва вовсе не погубили его. Этой бессмысленной и беспощадной мрачности будет положен конец! Точно также, как мы, студенты, неизменно находили поводы радоваться и дурачиться - и не важно какие усилия прилагались, чтобы сковать наши головы холодом логики и здравого смысла. Школяр снова оказывался готов жизнерадостно потешаться! Те, кто сочтёт эту идею смехотворным вздором, пусть будут готовы к тому, что мы поднимем их на смех в ответ! Никогда Белые арлекины не станут скопом травить нелепого и неказистого. Но ни за что не останутся они в стороне, если где-нибудь наметится необыкновенный и забавный анекдот. Зануды, навевающие скуку, страшитесь нас! Шутники, балагуры и смехачи - стремитесь к нам! Потому что мы, Белые арлекины, намерены развеселить этот мир! Милли и сама поразилась тому, с какой точностью ей запомнилось объявление Зеро о создании Чёрных рыцарей. Тем более - что именно оно сейчас выкристаллизовалось у неё в памяти. Наверное виной всему был гасконско-мушкетерский дерзкий настрой: каждому - перчатку и укол-туше! Раз уж перековеркан оказался ни кто иной, как Его Величество, то с чего бы лидеру террористов остаться в стороне? ...Если обо всём узнают мать с отцом, не избежать Миллисенте Эшфорд исключительно горячих бесед с любимыми родителями на тему «Как ты можешь так бездумно навлекать на себя опасность!?». Зато теперь, вот прямо сейчас, разухабистая отвага Президента студсовета принесла свои крупные, налитые сладким соком плоды. Публика окончательно впала в неистовство. Рон бил себя кулаком в грудь, сопровождая каждый удар восклицанием «Я - командор!». Карен куда-то пропала - видимо ей от смеха сделалось нехорошо. Лулу - и тот согнулся в три погибели, так что даже лица не разглядишь. Шир, успевшая нацепить колпак и маску на глаза, указывала новобранцам «ордена юмора и празднеств» направление к коробкам с белыми балахонами. Милли чудилось, будто она превратилась в Римского папу и только что объявила о начале нового крестового похода. Наверное как-то так - ну, за вычетом религиозного пыла - чувствовал себя тот понтифик (Как хоть было его имя? Кажется, похоже на название одной из планет солнечной системы...), с проповеди которого началось движение за отвоевание Святой земли. Не мудрено, что когда ровно в пять часов они всей студсоветской ватагой собрались пить чай, Миллисента вовсю раздавала благословения и обращалась ко всем исключительно «сын мой» и «дщерь моя». Кардемонд сходу сочинил существовавший со времён Кровавой Мэри заговор католиков, к которому якобы принадлежал в том числе и он сам, стремящийся реставрировать в Британии истинную веру, а Феннет деланно охала, изображая добрую англиканку, однако скоро на основании рыжины оказалась признана тайной ирландской паписткой и также введена в подпольное общество. Штатфилд словно бы специально для контраста вела себя тишайшим образом, лишь изредка прихлёбывая коричневый в красноватый оттенок ароматный напиток из чашки. Ламперуж посидел всего-ничего, вынужденный ехать на очередную деловую встречу, связанную с нуждами фестиваля. Зато он оставил вместо себя под присмотром друзей Наннали, которая не очень-то понимала сути баловства старших, что, впрочем, не мешало ей радоваться с ничуть не меньшей силой. Милли и остальные не то чтобы забыли о рабочих вопросах, но умудрялись как то так мягко и ловко вплетать их в общую ткань посиделки, что они не выпирали из неё, норовя разорвать - однако при этом вполне успешно разрешались. Вообще было по-настоящему здорово. Тем паче, что стоило только чуть приутихнуть их собственному задору, как кто-нибудь приходил в Студсовет, принося с собой новые поводы для продолжения достойного пера Кэрролла чаепития. Первым явился Билли Хэндс, желающий получить разъяснения относительно того, как должны его музыканты, прежде всего специализирующиеся на духовых инструментах, играть «с этими вашими тряпицами поверх всего рта»? Естественно никто и не думал превращать это в проблему - конечно ребятам из Шарманки маски по необходимости можно было снимать, или вовсе от них избавиться. Но Рон - нарочно, чтобы завязалась шутливая перепалка (и соответствующим слогом, очевидно указывающим на несерьёзность озвучиваемых требований), заявил: Студсовет во главе с Президентом никаких отступлений от общего порядка не потерпит! Уильям не сразу принял на себя предлагаемую роль и порывался было уйти, когда ему предложили чая, джема, да ещё вдобавок Кардемонд, стервец эдакий, намекнул на некое «продолжение»... В итоге Хэндс шумел и размахивал руками, будто раненый медведь, изображая с Рональдом горячий спор, а после, отстаивая принципиальную возможность для настоящих мастером играть в любых условиях (Миллисента так и не сумела понять, когда участники дискуссии умудрились ловко поменяться сторонами и аргументами), попытался сыграть на трубе, не снимая маски. Что самое удивительное – кое-как это у него получилось! Следом вежливо постучалась Саеко. Горничная Ламперужей хотела проверить, всё ли хорошо у Нэн, а после забрать её домой. Наннали не только убедила свою заботливую помощницу-сиделку, что с ней всё благополучно, но вдобавок принялась горячо упрашивать позволить ей задержаться ещё хотя бы чуть-чуть. В итоге осталась не только она, но и сама Саеко. Одиннадцатая с изумительным искусством взялась за изготовление всевозможных бумажных чудес. Она складывала буквально за несколько быстрых и точных движений пальцев цветы, причём всякий раз отличающиеся друг от друга, пташек, рыбёшек и даже лягушек, умеющих взаправду скакать, если надавить ногтем на специально отогнутый клапан. В конце концов, Милли засиделась на два с лишним часа - до семи с хвостиком. Только тут она вспомнила об отце, деде, намечавшемся ещё с утра разговоре. Внучка лорда Артура Эшфорда вроде бы ясно отдавала себе во всём отчёт. Тем не менее, инерция хорошего настроения оказалась столь сильна, что её хватило до самого дома. Уже возле самых дверей Миллисента стала рассуждать, стоит ли ей самой атаковать папу с расспросами, или лучше подождать? Милли остановилась на втором варианте, и... ничего не произошло! Ни сразу после возвращения дочери, ни за ужином, ни позже, вплоть до момента, когда Королева даже намеренно повременила с постелью, дожидаясь отца и «серьёзного разговора». Ей оставалось только в который раз признать дедушку истинным чародеем - в том, что встреча между ними имела место быть, внучка лорда Артура не сомневалась. Вообще родители явно знали многое. Больше, чем говорили. Мама, к примеру, без всяких предисловий попросила дочь не забывать об осторожности. Ни тебе продолжения, ни пояснений. Впрочем, косвенным признаком могло считаться какао. Служанка принесла его наверх «по распоряжению госпожи». Мать знала, что Миллисента неравнодушна к напитку, но, считая его не слишком полезным, разрешала пить сравнительно редко. Милли записала этот жест в своеобразное невербальное пожелание удачи. Впервые за последние дни, проходившие под знаком Фестиваля, Миллисента Эшфорд умудрилась лечь спать если и не в пристойный для юной леди, то, по крайней мере, относительно человеческий час. Она готова была боготворить подушку, но покрутилась ещё некоторое время: опыт подсказывал - вот-вот начнётся новый сеанс театра абсурда. Кого мне теперь ждать? Крестоносцев с мечами, отбивающих степ, или саму себя в роли святой, прикосновение рук которой исцеляет все болезни, так что наша Нэн сможет вскочить со своего кресла-каталки, присоединяясь к пляске? Или...? Или... С этим Милли и провалилась в глубокий, крепкий и здоровый сон без всяких видений и образов, из которого поутру никак не желала высовывать носа, будто зверёк из тёплой надёжной норы...