Переиздание

      — Да как Вы вообще посмели!       С холодным осенним ветром и случайно залетевшими засохшими дубовыми листьями в дом Дмитрия Позова врывается торнадо, смерч, сносящий все на своем пути. Он пригвождает взглядом, стреляющим молниями, с громовым раскатом швыряет на письменный стол книгу, и заполняет собой каждый судорожный вдох, каждый стук сердца.       — Мой дорогой друг, — тихо выдыхает писатель и отворачивается к окну, — кажется, Вы правы. Мне и в самом деле не помешало бы отучиться от привычки оставлять двери открытыми.       — К черту двери! Что Вы понаписывали? Я требую переиздания с нормальным финалом! Перепишите, отредактируйте, сделайте хоть что-нибудь!       — Арсений Сергеевич, дышите глубже. Это моя книга и она останется такой, какой я ее вижу.       — Значит Вы давно не протирали свои очки, раз создали подобное безобразие!       На это Дмитрий Темурович ничего не отвечает, бережно поднимая свое творение со стола, и пальцами ласково пробегает по темно-синему корешку. Ему ничего не хочется, а уж тем более неизбежной ссоры со своим дорогим другом.       Они познакомились случайно, в такой же хмурый и безрадостный день, когда легкий ветерок срывался порой на пронзительный свист, играя с подолом пальто и шляпами случайных прохожих. Он так же докучал Дмитрию Темуровичу, вырвав из рук пожелтевший листок бумаги. Вдохновение и правильно подобранные слова возникали в голове писателя в самые неожиданные моменты, так что он всегда носил что-нибудь чем можно писать и, соответственно, на чём. Листок подобрал Арсений Сергеевич, что надумал совершить небольшой променад, но погода самую малость спугнула его своей промозглостью.       Они долго гуляли по парку, скрытые густой листвой раскидистых деревьев от холодных порывов, обсуждая красоту написанных строк, то споря, то соглашаясь: по поводу уместности громких, пропитанных пафосом слов, эмоциональности лирического героя, его взгляде на мир и том, как это отражается на самом творении. И лишь прощаясь, они вспомнили, что напрочь забыли представиться друг другу. Тогда же Дмитрий Темурович впервые пригласил к себе Арсения Сергеевича, оставив ему открытой входную дверь.       Писатель, живущий жизнью отшельника и актер, купающийся во внимании публики. На первый взгляд у них не было ничего общего и многие недоумевали, откуда в обществе известного Попова взялся этот тихий и, казалось бы, невзрачный Позов, чьи книги бесспорно вызывали восхищение, но не он сам. На различных приемах его часто не слышали, потому что он молчал, не видели, ведь он скрывался где-то в кресле у стены, да и сам он, казалось, делал одолжение своим присутствием. Но не тогда, когда шумный Попов уваливался с шампанским на подлокотник его кресла, или выхватывал у стены, повисал на его плече и одним лишь словом мог вызвать на лице улыбку. Или же утянуть в неожиданную авантюру, и тогда уж они вместе становились главной сплетней этого города.       — На прошлом приеме, — однажды, когда солнце любезно соизволило выглянуть из-за туч и осветить небольшую поляну, Дмитрий Темурович решил поделиться своими сомнениями, — ко мне подходила Ваша поклонница и пылко упрекала в том, что я ворую Ваше общество. Вы уверены, что хотите провести это время со мной? В полной тишине, без шампанского, танцев и уж тем более друзей и очаровательных дам?       — Разве Вы мне не друг? — удивленно произнес Арсений Сергеевич, замерев со снятыми штиблетами в руках.       — Друг, по крайней мере очень на это надеюсь.       — Тогда уверен, — просиял Попов и растянулся на покрывале, дремать под шум листвы и тихий шорох бумаги...              — Как Вы могли? — уже спокойней произносит Арсений Сергеевич. — Я думал, что мы, что нас с Вами связывает крепкая дружба, которой не страшны никакие невзгоды и препятствия. Вы… Вы стали так дороги мне за это время…              Подобные прогулки на свежем воздухе происходили с завидной регулярностью, а когда погода этого не позволяла — они засиживались друг у друга дома, и Дмитрий Темурович мог этому лишь удивляться. Чаще всего он работал над своими трудами, любовался природой, лениво щурился, если солнце слепило в глаза, задумчиво всматривался в проливные дожди, кривился снежным бурям и вел непринужденные беседы с Арсением Сергеевичем. Тот часто приносил с собой различные лакомства, подаренные восторженными поклонницами — и чего они только не выдумают, чтобы порадовать любимца сцены. И во всем происходящем не звучало фальши, лишь тихая неспешность жизни, благодарной за трепетное отношение к хрупким моментам.       Во время одной из солнечных прогулок Дмитрий Темурович и сам задремал, а когда проснулся, Арсений Сергеевич с сияющими глазами и бережно прижатым к груди блокнотом спросил:       — Дмитрий Темурович, Вы что? Пишете обо мне?...              — Я не мог поступить иначе, — тихо отвечает Дмитрий Темурович. — Это был единственный возможный финал.       — Убить меня? Но почему? Разве я что-то сделал не так? Чем-то обидел или задел? Да посмотрите же на меня!       — Вы ни в чем не виноваты, Арсений Сергеевич, — взгляд все еще блуждает где-то среди книжных полок, Дмитрий Темурович старательно избегает пронзительных синих глаз, — это просто книга.       — Не врите. Думаете я могу забыть, с каким трепетом писали каждую строку? Как тщательно перечитывали, исправляли, любовались каждой главой? Вы сами же говорили, что это будет Ваше лучшее творение. А оно обрывается, так глупо, так неожиданно. Смертью главного героя. Моей смертью. Так скажите же, почему?       — Вы правда хотите это знать? Даже если это перечеркнет все хорошее, что между нами было? Подумайте, и умоляю, ради всех тех случайных и неслучайных встреч, ради Вашей доброй памяти обо мне — не просите ничего объяснять.       — Не знаю, что за ужасную тайну Вы храните, но я не из трусов и прошу не терзать меня неведением, — Арсений Сергеевич смягчается, он слышит боль в словах своего друга, видит, как тяжело ему раскрыться, но еще тяжелее нести крест молчания. — Обещаю, что мое признание и любовь к Вам не станет от того меньше, друг мой, прошу Вас.       — Только не говорите мне о любви, она слишком многому виной. Вы принадлежите всем и каждому, Вы отдаете себя даже тому, кому это и даром не надо, купаясь во всеобщем внимании. Да, мне улыбнулась удача, но всему приходит конец.       — Но я смотрю лишь на Вас, Дмитрий Темурович, лишь Вашего восхищенного взгляда ищу. Ваша дружба дороже всего для меня. Почему же Вы закрываетесь, почему не скажете правды?       — Потому что Вы — лишь глупая мечта, что губит меня своей несбыточностью. Я надеялся, что, убив Вас, убью все то прекрасное, что поселилось во мне с Вашим появлением. Я убил Вас, публично в этом сознался, и пусть все об этом знают, что я сделал все, чтобы к Вам ничего не чувствовать, что Вы мертвы и..       — Но я жив, и говорю с Вами, смотрю в Ваши бесстыжие глаза. Вы идиот, Дмитрий Темурович! Самый настоящий идиот! Я бы запустил в Вас Вашей драгоценной книгой! — Вспыльчиво кричит Арсений Сергеевич, и вмиг оказывается возле писателя. — И я бы непременно это сделал, если б так сильно не желал Вас спрятать от Ваших же ужасных мыслей. — Он порывисто прижимает к своей груди Дмитрия Темуровича, крепко обхватывая руками. — Неужели Вас так страшат чувства, прекрасные и трепетные? Неужели Вы так боитесь, что готовы легко все перечеркнуть? И даже не дать нам крохотного шанса?       — Не хотите ли Вы сказать… — несмело начинает Дмитрий Темурович, но прерывается, трясет головой, выбрасывая глупые мысли.       — Неужели Вы думали, что я слепец? И не замечал Ваших нежных взглядов, порою полных озорства, не слышал теплоты в словах и улыбках? Неужели Вы всего этого не видели во мне? Я думал, что Вы пишете этот прекрасный, трогательный в каждом своем слове роман, признаваясь в своих чувствах. Вы так смотрели на меня в перерывах между писательством, что сердце заходилось. Я был таким счастливым, когда ждал выхода книги, с таким нетерпением купил ее, одним из первых, жадно вчитывался. И меня буквально убил ее конец.       Арсений Сергеевич чувствует несмелые прикосновения к своей спине, и тепло расплывается в его груди. Он-то думал, что все пришло к своему логичному финалу, что такой великолепный, многогранный, интереснейший человек осознал его нелепость и показную браваду. Что Дмитрий словно актер, преданно влюблённый в свою Джульетту, забыл о пылко бьющемся сердце, стоило только опустить занавес. Стоило только дописать книгу.       — Простите меня, Арсений Сергеевич. Я не знал, что с этим делать. Вы мне слишком дороги, чтобы терять Вас, а я слишком жаден, чтобы быть одним из друзей великолепного Попова.       — Вы могли мне сказать об этом.       — И мог Вас потерять.       — Лучше убить, безусловно, — шутливо произносит Арсений Сергеевич, но Дмитрий Темурович отодвигается, выпутываясь из его объятий.       — Я могу все исправить. Могу написать другой конец, такой, какой захотите. Только для Вас.       — Не надо. Тот, что есть, лишь показывает глубину Ваших чувств. Они столь сильны, что ради них и умереть не жалко.       Арсений Сергеевич мягко берет его руку и прижимает к своей груди, в которой заходится от счастья сердце. Возможно, ему и хотелось бы прописать персонажу, столь похожему в тысяче мелочей на него самого, любимого человека, что носил бы очки, через которые молчаливо наблюдал бы за миром, что украдкой поглядывал, думая, что этого не видно. Может он был бы художником, чтобы не так очевидно бросалась схожесть с оригиналом? А может он был бы врачом, который вылечил бы от всех недугов? Можно было б прописать ему решимость, и тогда герои книги стали бы счастливыми намного раньше? Но что-то подсказывает Попову, что нет, без книги, глупой смерти они бы ни за что не разобрались.       — Арсений Сергеевич, Вы меня простили? — наклоняет голову Дмитрий Темурович, в его глазах плещутся знакомые дьяволята, а большой палец слегка поглаживает ладонь Арсения Сергеевича.       — Только если мы сейчас пойдем отмечать Вашу новую книгу, — восклицает Арсений, — будем гулять по парку, пить шампанское, и никому не скажем о причине нашего праздника.       — Живым Вы мне нравитесь намного больше, Арсений Сергеевич.       Дмитрий Темурович подставляет локоть, чтобы его светящийся, согревающий неуемным счастьем спутник шел с ним под руку. За извечно открытыми дверями — для одного единственного человека — их ласково встречает теплый ветерок и лепестки цветущей по соседству вишни.