Больше нет

      Если бы у Уильяма спросили, есть ли в его жизни конкретный, переломный день, он бы ответил отрицательно.       По мнению Уильяма, время - понятие растяжимое, обтекаемое. Время - это река, текущая в неизвестном направлении и имеющая необозримую длину. И, что же, некоторые повороты ощущается острее.       Некоторые повороты всаживают в тебя плывущую мимо ветку и заставляют плыть дальше. И, если ветка эта попадает в сердце — а так происходит почти всегда — все просто…       Тускнеет. Теряет цвета.       — О чем думаешь? — это ленивый день. Текучий день, когда солнце встает медленно и, кажется, не садится.       День, когда редкое Британское тепло заливается в квартиры. Люди мельтешат по домам босые, выходят на балкон, наблюдают за цветущей зеленью и дышат полной грудью.       Уильям бежит по строчкам Лондонской газеты: как хороший читатель, он читает по порядку, переходя к новостям в Лондоне в последнюю очередь.       — Я читаю, — Уильям чувствует, как темные кудри рассыпались у него на плече.       — И молчишь, — Темзенд завершает колонку, голову склоняет и заглядывает в глаза напротив, — Ты о чем-то думаешь с утра.       — Ощущение, что я должен присутствовать где-то сегодня, — Уильям укладывает руку на чужую талию.       — У тебя выходной. Научись отдыхать, Уилли, — Темзенд щекой к макушке прижимается: редкий момент нежности, — Останься со мной.       Останься.       Останься — и он опускает веки, жмурится.       Когда Уильям открывает глаза, весны тридцать девятого года больше нет.       Пьера больше нет.       Есть только промозглая зима и новость, скользнувшая как бы мимо дела: Париж был полностью уничтожен Германской авиацией. Темзенд сначала пропускает ее сквозь сознание, а потом переосмысливает и вертит в голове второй раз.       Третий.       Париж был полностью…       — В связи с этим, стоит опасаться действий Германии в отношении Британской империи.       Четвертый.       — Пожалуй, стоит обсудить это.       Уильям обсуждает. И сходит с ума.       В него воткнулась не ветка, а заноза. Заноза, которая впилась в самую глубину, отравляв. Темзенд открывает для себя, что это не так уж и больно: это не режущая, не пронзающая боль. Это стабильное «никак», поднывающее, стоит о нем вспомнить.       Это хорошо — забыть. Ненадолго забыть, подумать «надо позвонить ему».       А потом вспомнить.       Воспоминание обжигает, заставляет одернуться: звонить некому.       Когда война заканчивается, Уильямом вообще ничего не движет.       За окном плывет весна, плывут люди, и Уильям открывает окна на распашку, чтобы сквозняк набатом дергал шторы и шептал, в редкие минуты присутствия здесь хозяина.       По большому счету, жизнь правда идет своим чередом. Темзенду так кажется, по крайней мере.       Он учится жить на обломках империи. Учится переживать утраченное величие, учится отпускать освобожденные земли, учится выходить на улицу без напоминаний и ставит букет лилий в вазу на кухне.       Ставит почти по инерции — Пьеру нравятся…нравились цветы. И лилии особенно. Уильям не скучает, просто жалеет, что фотоаппараты изобрели так поздно.       Потому что он боится забыть хоть что-то. Это значило бы наконец признаться, что его больше нет.       Что весны сорок пятого, проведенной вместе, не настанет.       Уильям не скучает.       Не скучал.       А потом, оказавшись во Франции за очередной занятостью, он поехал в столицу через Париж. Через остатки Парижа.       Это поле. Это теперь правда поле — где-то мелькают руины, завалы, старательно разбираемые. И в Уильяме что-то ломается.       Заноса хрустит, распадаясь на тысячи-тысячи деревянных крошек, которые вытащить из выжженного сердца невозможно.       Он не идет дальше. Просто смотрит на ведущиеся работы.       Просто смотрит, как люди снуют с палками, с осколками, со снарядами. Они все уставшие, но удивительно живые. Кто-то смеётся даже: смеётся и передает волну улыбок по кругу.       Они могли бы жить здесь. Может, тут даже есть бывшие парижане.       Только, они сейчас уничтожают последнюю надежду Уильяма.       Темзенд ничего не говорит.       Его лишили прелестной возможности обманывать себя.       До этого можно было хотя бы врать себе, что это все - Германская пропаганда, бред на грани сознания, глупый сон, кошмар, и Уильям скоро услышит журчащий смех, тихий голос.       А теперь он увидел лично.       Теперь в его памяти навсегда залегли смеющиеся люди, разгребающие могилу веры Уильяма. Могилу любви.       Теперь он не может забываться, не может вспоминать их последний диалог, с прозвучавшим «до встречи», не может думать, что в Париже все не настолько плохо, что Пьер просто забывает позвонить — очень в его стиле — что сейчас он поедет через бывшую столицу и увидит знакомую улыбку.       Уильям вспоминает их разговор.       Он бы никогда не подумал, что это последний их разговор. Что это последнее «люблю» — от Пьера — последнее «целую» — Темзенду правда было сложно говорить такое — последние гудки, обращенные именно на тот номер.       Уильяму отвратительно, потому что сейчас «люблю» и «целую» представляются самыми элементарными словами.       Словами, которые Пьер не услышал.       Не услышал и не услышит.       Воплощения не хоронят: хоронить там нечего, и незачем. Но если бы Темзенда пустили на кафедру — вся его чертова речь состояла бы из этих слов.       Уильям не скучает.       Просто Парижу не возведено никакого мемориала: ни одного красивого камня с выгравированным стихотворением. Город будут восстанавливать, только Париж ли это будет?       Уильям не скучает. Просто его воротит от одной мысли, что кто-то, выглядящий точно так же, не будет улыбаться Темзенду.       Темзенд оставляет букет лилий на сравнительно расчищенной территории. Словно земля приняла бы дар и передала аккурат адресату.       Уильям поднимает голову к небу — солнце заставляет снять очки и сощурится — думает, что им двоим в несуществующем раю делать нечего. Более того, вряд ли и ад смог бы их понять.       Уильям раньше о таком не размышлял.       Он думал, что не нуждается в понимании — на самом деле, его всегда удивительно хорошо понимал Пьер. Уильям привык: думал, что так будет всегда.       Теперь он один. Второй половины вечно идущего вместе дуэта нет.       Переломного дня в жизни нет. Однако день, когда Темзенд узнал о падении Парижа и сегодняшний упорно борются за возможность дебютировать с этим званием.       Они не близко даже, должно быть.       Потому что время - понятие растяжимое.       Самое обидное в его смерти то, что других таких не будет. Самое обидное то, что Уильяму некому мстить: все, ответственные за это, давно получили своё наказание.       «Последний налет» — строкой шепчет память, голосом мужчины, зачитывающим новость вслух — «Последний налет на Французскую столицу отличался особенной жестокостью. Немцы мстили за весь потерянный Север».       Уильям вспоминает, какую боль приносил Лондонский блиц.       Темзенд останавливает свое немое наблюдение за рабочими, он ступает дальше.       Идет не спеша, размышляя крайне отстраненно — словно здесь не захоронен он — не видя ничего перед собой.       Ничего.       Поле.       Весна.       Когда послышалось шипение, Уильям понял, что запнулся о Сену.       У них с кошкой отношения были стабильнее, чем с хозяином — обоюдная вечная нелюбовь. Сена традициям не изменяет, даже если выглядит пришибленной: хозяина ищет?       Уильям вот не ищет. Он и не кошка: цепной пес, максимум. Верная японская акита.       Темзенд оставил в Париже букет лилий.       И часть души.       Когда Уильям вернулся в Лондон, обнаружил цветы в вазе завядшими — неудивительно, стояли неделю — а квартиру тихой. Удивительно тихой.       Тишина была назойливая, заставляющая думать о причинах её возникновения.       Эта тишина отстукивала свои ритмы в голове, наталкивала на глупые идеи. Город оживал, и его шум попадал в открытые окна: только теперь шум не мог перекричать молчание, как бы не старался.       Это тишина, а не ноющие деревянные осколки в сердце заставили Уильяма перебрать шкафы — он старается так думать — перебрать и обнаружить стопку мелких бумажек с мелким почерком.       Темзенд раскинул их на столе в беспорядке: это была самая любимая привычка Пьера. На прощание прикрепить на булавку к любой позволяющей это поверхности мелкий лист с сущей глупостью, написанной от руки.       Уильям сначала не признал их, эти записки: все это казалось страшно далеким, будто не существующим. После поездки во Францию вообще все, что было связанно с Пьером таковым и казалось: фантомной диковинкой, путающей своей недосягаемостью.       А теперь у него в руках самое яркое доказательство.       Самое-самое, что у него осталось от теплых и родных рук.       На записках мало слов. В основном там шутки, пожелания доброго утра и какие-то бытовые мелочи, заставляющие Уильяма ощущать себя не в бесконечной борьбе со всем миром, а в тылу.       Темзенд разворачивает их медленно, делает перерывы между этим — продолжает перебирать папки, ставит их на положение место — пока не натыкается на выцветшую запись.       Почерк беглый и чернила смазались, но Уильям и так читает. По наитию будто.       «Я найду способы дотянуться до тебя хоть с того света, Уилли. Жди знак, непременно».       Они тогда размышляли о смерти — Уильям не помнит всего диалога, только куски, от этого страшно: что ещё он забыл? — и он помнит, что нашел записку в раме зеркала, стоящего в коридоре.       Маленькая бумажка торчала из под узорчатой рамки, не привлекая внимания.       Темзенд открывает остальные, но в голове вертит одну. Он не рискует складывать листы в двое или четверо: те кажутся хрупкой драгоценностью. Уильям и им место находит, а одну записку он убирает отдельно. Дальше всех остальных.       Уильям не знает, почему, но ему вдруг просто стало легче.       Если до этого его не волновало — либо волновало в очень кротких и неактивных проявлениях — по большому счету, ничего — даже дела государственные, дела развалившейся империи, не воспринимались как оскорбление, как вызов: ряд задач, которые надо выполнить, чтобы люди не голодали — то теперь его ничего не волновало в легком и воздушном смысле.       Он благоволит освобожденным территориям — им ведь строить торговые отношения — он дольше засиживается на работе, он ходит длинным маршрутами, он отпускает прошедшее в скорости лето, он встречает шестую годовщину начала Второй Мировой войны без злости.       Только с глухим отчаянием и смирением.       Уильяму кажется, что дерево в его сердце протыкает множество дырочек, вываливаясь и выливаясь вместе с попорченной кровью.       Только на место этой крови, в сосуд пока ничего не пришло. Так даже лучше: когда в сердце гуляет воздух, разгоняя все прошлое далеко-далеко по ветру.       Зима снова промозглая, но теперь Уильям этого не чувствует. Он ведет беседы на работе, берет трубки от Британских городов, не разрешает себя провожать и ловит кошку-Темзу. Она восседает на его руках с гордым видом.       А ещё в Уильяма прилетает снежок.       Снег у них - редкое и мокрое явление, держащееся не более пяти дней. Неэкономный и нелогичный расход такого ресурса.       Никого рядом нет — или он хочет думать, что никого нет — а в Темзенда летит снежок.       Темзенду думается, что снежок в виде знака с того света даже звучит как Пьер. Поэтому он улыбается, поднимая глаза к небу.       Уильям улыбается небу, улыбается снегу и самому глупому в свете знаку. Знаку, веру в который он может себе позволить.       Снег растаял в след за зимой.       И весна сорок шестого настала.