Далеко до заката

Ни дня горевать не буду, Только забери меня далеко отсюда. Замер мой последний вдох, Догорает спичка. Сделай меня птичкой, Бог, Сделай меня птичкой.

— Ему нельзя тут оставаться.       Именно это говорит Юля, когда впервые видит Разумовского, прикованного к больничной кровати, с жуткой маской и трубками, огибающими все его спрятанное под рубашкой тело. Он не приходил в себя очень долго, до сих пор был без сознания, поэтому никто не давал даже шансов, что он выкарабкается. — Он еще не готов, — возражает Игорь. Видит, как Разумовский едва дышит, и не может представить, что он когда-либо вообще будет готов. — Когда будет, — поправляет Юля.       В палате снова становится неуютно, когда она отворачивается, чтобы посмотреть в окно. Тишина переплетается с нервирующим звуком кардиомонитора, и именно он напоминает Игорю о том, что здесь они абсолютно бессильны. Он, конечно, молодец — вытащил Разумовского из вышки, привез в больницу, пока тот совсем не истек кровью; ко всему прочему всю дорогу слушал хрипы и то, как Разумовский задыхается на заднем сиденье, рискуя не дождаться помощи. Но дождался, теперь он здесь. Лежит в том еще состоянии, что ему и не позавидуешь; наверное, их даже не слышит.       Но вот что делать с этим дальше, Игорю и не известно. Теперь остается только ждать. А ждать он совершенно не любит.       Когда будет готов, что они будут делать? В башню свою он точно не вернётся, а запереть его снова в больнице... — Жалко, — еле слышно признаётся Гром.       Юля отворачивается от окна и снова смотрит на Игоря. Взволнованно и почти ласково. — Что? — Жалко его, Юль. Помрёт у Рубинштейна.       Юля удивляется, но не может скрыть: саму жалость берёт и ничего не поделаешь. — Он просился, чтобы я его туда не возвращал. — Вот, значит, как...       Игорь прожигает взглядом бесстрастное лицо Сережи, цепляется за каждую ссадину и синяк возле глаза, любезно оставленные им самим же. Еще больше жалеет это создание. Даже сволочью его назвать язык как-то не поворачивается.       Он так и не сказал никому, что было на вышке, когда дрон выстрелил в Разумовского. Ему и самому было тяжело в это поверить, чтобы считать, будто все произошедшее было взаправду. Но Игорь до сих пор помнит взгляд Сережи, когда он только-только осознал: больно. Ему тогда тоже стало очень больно. Но где-то глубже, где-то, где всегда неприятно свербит. И эта боль была ему знакома.       Сережа хватался за него взглядом безупречно синих глаз. И Игоря, кажется, накрыло дежавю. Игорь, кажется, снова стал мальчиком, который подвел своего отца. И понял: Сережу подвести он не может. — Это же он. Все еще он, так ведь? Разумовский. Псих, который кучу людей убил. Его нельзя жалеть... — Игорь, он болен, — утешает Юля, и ее рука оседает на плече Грома. — Но это не делает его непричастным. Разве это будет правильно, если я его...       Юля мягко берет лицо Игоря в руки, заставляет посмотреть на себя. Игорь хмурится, но взгляд решительно не отводит. — Послушай, — он слушает. — Разумовский натворил делов. Но ты и сам видел, что с ним было в той больнице. Я, конечно, не эксперт в медицине, но... как по мне, Рубинштейн долбанный садист. Да, мы не можем теперь позволять всему идти своим чередом. Но, если понадобится, отвезем его в другую больницу. Где ему помогут, не добьют.       Игорь опускает брови, жалостливо смотрит. Юля всегда находила решение проблемы. Всегда находила те слова, какие Игорю нужно было услышать. И ему самому за себя становится стыдно. Расклеился он совсем, пора увольняться. — Мы ему поможем, Игорь. — Не знаю, как мы ему можем помочь.       Пальцы Юли крепче сжимают щеки Игоря. Она не намерена опускать руки. Это очень на нее похоже. Даже сейчас такая самоуверенная и бойкая. За это Игорь ее и любит, и Юля знает, что это так. — Оставь это мне. Я что-нибудь придумаю.       Она наконец отходит, чтобы взять с пола свой рюкзак, в последний раз смотрит на Сережу и кивает ему так, словно он может ее видеть. Говорит глазами:«Да, правда, придумаю». — А тебе нужно отдохнуть. Ты и так достаточно его спас.       Игорь бурчит что-то неразборчивое, пока Юля не подходит к двери на выходе из палаты. Он все еще сидит, сгорбившись на неудобном деревянном стуле, и прячет лицо в сложенных лодочкой ладонях. — Да, ты иди. Я чуть позже пойду. — Подвозить не нужно? — снова смотрит с какой-то неупоимой жалостью, так и хочет его прижать к груди, покачать, как младенца, и спрятать.       Игорь еще больше закипает стыдом. Будто Юля взрослая и умная, а он бестолковый и несмышленный. Будто это его чуть не застрелили. Будто это не он виноват. Будто это не из-за него они здесь. — Я прогуляюсь. Голову проветрить нужно.       Юля жмет плечами(«Как знаешь») и уходит. Игорь остается наедине с бледным тощим Разумовским и кардиомонитором, который все еще неугомонно раздражает. Бип. Бип. Бип.

***

      Юля искренне была вовлечена во всевозможные способы помочь Сереже. Все-таки, она верит в то, что он неплохой парень, что сам он очень даже заслуживает спасения. В конце концов, она считает, что если они отправят Разумовского обратно в больницу, он долго там не протянет. Не с нынешними травмами, его и так с того света чуть ли не силком вытаскивали.       Он несчастный и очень одинокий, Юля это понимает и без всего прочего. Ей не нужно это доказывать, поэтому и хочет помочь. Сережа выглядит достаточно хрупким, чтобы развалиться от любой тяжести; Юля сделана из кремня и стали. И она верит, что в ее силах сделать все, чтобы не дать ему рухнуть.       Юля делает это не только ради Разумовского. Делает это и для Игоря. Он же ни за что не осмелится сказать сразу, что переживает. Ему легче бесконечно копаться в самом себе и искать оправдания, объяснения. Но Юля в объяснениях и не нуждается. Разумовского жаль по-человечески, он похож скорее на зайку, которого бросила хозяйка. Зачем же тут объясняться?       Юля сидит на кухне в своей квартире, треплет волосы и даже не смотрит на время. Выпита уже третья чашка чая, лимон вяло покоится на дне, а в животе от такого обилия жидкости неприятно тянет. Но отрываться от ноутбука она и не торопится. За последние часы, что провела в интернете, Юля так и не нашла ничего, что могло бы помочь им прикрыть работу Рубинштейна. Ни один сайт, ни один ролик или ссылка — ничто не подтверждало их опасений. Вениамин Рубинштейн чище наркотиков, а если нет, то это умело скрывают.       Никаких весомых доказательств у Юли нет, а на слово ей верить никто и не будет. Возможно, все это просто бесполезно. Разумовский выжил, а значит, он вернется в больницу, как ему и положено. К своему лечащему врачу, у которого есть все права продолжать делать то, что, по его нескромному мнению, сможет Сереже помочь. Если же эта помощь заключается в экспериментах и насилии, то это уже никому не важно. Главное же, чтобы псих сидел в клетке и не причинял вред обществу. Что касается всего остального — людям, честно говоря, не сильно интересно.       Разумовский убил многих, он едва не совершил еще один переворот в судьбе России, он маньяк и ему место в изоляторе. Это все, что волнует народ.       У Юли к таким экспонатам какое-то неконтролируемое сочувствие. Да, Чумной доктор натворил делов. Но ведь Чумной доктор, а не Сережа. Юля знает о нем меньше того, что знает Игорь, а он, кажется, знает более, чем достаточно. И, значит, Сережу можно спасти. Его есть от чего спасать. Даже если это что-то — он сам.       Юля ломает ноготь зубами и понимает, что на сегодня достаточно. Она устало откидывается на спинку стула и вытягивает ноги вперед. Все тело будто заново оживает, и Юля чувствует приятную тяжесть в мышцах после долгого пребывания в одном положении. На телефон приходит сообщение, Юля открывает мессенджер и тут же озадаченно поднимает брови. Короткое «Я под твоими окнами. Выйдешь?» заставляет ее встать из-за стола и на ватных ногах протащиться до выхода. — Что она тут забыла, — пыхтит Юля под нос, но без недовольства.       Она даже не удосуживается посмотреть в окно, как уже спешит в парадную, накинув на себя одну только кожанку.       Затекшая спина сковывает ее движения, но Юля немедленно выскальзывает на улицу и замечает перед собой Марию. Они с минуту смотрят друг на друга удивленными взглядами. Архипова красива и лучшим образом одета, впрочем как и всегда. Юля контролирует желание в шутку спросить, как долго она планировала их свидание. — Дубин сказал мне, что у вас с Громом какой-то заговор. Если это так, то ты должна понимать, что это безумие.       Желание шутить в обществе Архиповой у Юли быстро отпадает. Она прижимает руки к груди и с подозрением осматривает её. — Я просто хочу помочь Игорю. — Это очень благородно, Юля. Но Разумовский не бездомный щенок, которого можно просто подобрать с улицы и перевоспитать.       Юля закатывает глаза и впредь на нее не смотрит. Это их с Игорем дело, что касается остальных... их это не касается.       Мария сокращает между ними расстояние, убирает руки из карманов своего кремового пальто и тянется к Юле. Юля, кажется, и не возражает, но злостно сверлит взглядом одну точку, чтобы не придавать значения тому, как близко они находятся. — Да ладно, Юль, ты ведь знаешь, что я все равно вам помогу, — у Архиповой руки холодные, она нежно касается щек Пчелкиной и с радостью замечает, что она убирает свои колючки. — Это очень благородно, Маша. Но мы и сами справимся.       Юля встречается с ней взглядами, всем своим видом старается показать, что это правда и ей действительно не нужна помощь. Мария же видит в этом сигнал к действию. Юля сдается, но признаться не может. — Зачем ты пришла? — Чтобы предложить тебе кое-что, — чуть подумав, отвечает Архипова. — И выпить чаю, если позволишь.

***

      Когда он услышал выстрелы, еще было не больно. Боль пришла только после того, как Сережа пришел в себя и понял, что стреляли в него. Вот ведь глупо, подумал тогда он, умрет из-за каких-то тупых дронов. Еще более глупым показалось умереть на руках у Игоря Грома, который любезно оказался рядом, стоило Сереже медленно потянуться поближе. Сережа всхлипнул и почувствовал, что его трясет. Кровь стекала по подбородку. От-вра-ти-тель-но.       Игорь посмотрел на него, а зрачки синие-синие, как небо или водная гладь. Это всего лишь Сережа, беспомощный и безобидный. И жутко несчастный. — У нас получилось? — захлебываясь, спросил он.       Игорь смотрел, как побитая собака, и не знал, как его утешить, какие слова подобрать, что сделать, чтобы Сережу спасти. — Да, — прохрипел Гром. — Да, получилось.       Сережа медленно повернул голову, смотрел на свое отражение и почти заплакал. Не страшно. Сережа увидел себя. Никаких птиц, совсем никаких... Всего лишь он, сломанный и беззащитный. Сережа сглотнул слезы соленно-металлического привкуса. Умирать как будто стало легче. Умирать самим собой, а не кем-то жестоким, кем он ни за что быть не хотел. Но у Игоря были другие планы. Игорь поднял его на руки и куда-то понес. Сережа обессиленно обмяк и прикрыл глаза только на секунду, пока не услышал громкое: — Зажми рану, Сереж. Рану зажми!       Через силу поднял дрожащую руку, прижал к своему животу и зажмурился. Снова схватился взглядом за Грома, посмотрел слишком жалобно. — Зря ты, Игорь... оставил бы меня здесь. — Молчи лучше. — Они тебе не простят. Я так много всего сделал... я очень многое натворил...       Игорь хотел рявкнуть что-то, чтобы он замолчал, но подумал: нет, пусть лучше говорит, лишь бы не отключался. — А я просто хотел спасти этот город вместе с тобой. Правда, хотел, Игорь.       Игорь нахмурился и решительно смотрел вперед, торопился, лишь бы успеть. — Но я не герой. Я же просто...       Сережа всхлипнул с новой силой, от боли или от ненависти к самому себе — это он сам и не понял. — Прости, — проскулил он, — прости, я облажался. — Не надо. Ты будешь жить. Сейчас отвезем тебя в больницу. Ты только не засыпай.       Сережа вспомнил свою больницу. И от этого сердце его больно сжалось. — Не хочу в больницу, Игорь. Пожалуйста, только не туда снова... — Не туда. В другую. Где тебе помогут.       Сережу ослепил солнечный свет, когда они оказались на улице. Но он старательно не закрыл глаза, держался изо всех сил. — Ты не вернешь меня? Я не хочу возвращаться. — Нет, — смело сказал Игорь, почти не задумываясь, — не верну.       Игорь тогда осознал: как же легко даются обещания, когда человек, которому они предназначены, умирает.       Сережа тяжело вздохнул, еле заставил себя выдохнуть. Дальше все произошло как-то в тумане. Он не помнил, как Игорь загрузил его в машину, как приехал с ним в больницу и как Сережу повезли в операционную. Наверное, он тогда уже потерял сознание. Но что отчетливо Сережа помнил — то, как Игорь повторял из раза в раз:«Потерпи, еще немного осталось».

***

      В тот день как раз пришла очередь Димы дежурить возле Разумовского. Тот пребывал без сознания уже вторые сутки, но теперь врачи даже отключили ему искусственную вентиляцию легких, потому что с прошлого вечера Сережа снова начал самостоятельно дышать.       Дима снимает очки, устало протирая глаза. Отводит взгляд в сторону, фокусируясь на цветных кругах, заменяющих ему реальные вещи вокруг, и снова возвращает очки на место. Он бы ни за что не сказал, что эта обязанность его хоть как-то отягощает. Даже наоборот, ему только в радость помочь Игорю и присмотреть за Сережей, пока он не проснется. Конечно, Дима был с самого начала в курсе всего, что намеревались сделать Гром и Пчелкина. Но вот как во все это оказалась втянута Архипова, Дима и сам не понял. Случайно ей проболтался. Уже стал думать, что теперь Игоря уволят, а Разумовского совершенно точно запрут в лечебнице, как Мария ему добродушно улыбнулась, поблагодарила за информацию и сказала, что «это все меняет». Звучало это совсем не обнадеживающе.       Дима уже собирался тем же вечером звонить Игорю и заранее выпрашивать у него прощения, в надежде, что так его гнев будет не торнадо, а лишь небольшим громом в небе(конечно, в шутку). Но вместо этого ему позвонила Юля. — Ну и зачем ты рассказал Маше? — Кому? — удивился он. — Архиповой. Она пришла ко мне и сказала, что ты ей все выдал.       Дима сглотнул и оттянул ворот рубашки, выжидая, что Юля начнет злиться, но она только посмеялась в трубку. — Она сказала, что мы подделаем смерть Разумовского, как только он придет в себя! Ты представляешь? Генерал-лейтенант говорит мне, что мы подделаем его смерть!       Дима облегченно выдохнул, хотел спросить: неужели она позвонила ему только ради этого? А потом пришел в себя и все понял. — Что сделаем?! — Ага, — совершенно спокойно протянула Юля, почти хохотнув, и Дима услышал, что она сделала глоток какой-то жидкости. — Но это ведь безумие? — Мы связались с Разумовским — это и есть безумие, Димочка.       Потом Юля в деталях рассказала ему, что они решили делать, что Игорь уже обо всем знает, и что, если им повезет, Разумовского похитят из больницы без происшествий. Все-таки, им уже удалось украсть его с острова. Дима по-прежнему не мог переварить сказанное, но Юля его успокоила: все, что от него требовалось — молчать и не допускать, чтобы кто-то посторонний обо всем узнал.       Дима уже почти засыпает, когда вдруг слышит невнятное бормотание со стороны кровати. — И-Игорь...       Дубин подскакивает на стуле, очки неудобно съезжают ему на кончик носа, а сам он моментально просыпается.       У Сережи дрожат веки, сам он едва открывает рот и тихо стонет что-то неразборчивое. Дима улавливает лишь еле слышимое «пожалуйста» и уже мчится к изголовью кровати. Он наклоняется над Сережей, берет его за руку и тут же легонько сжимает. Разумовский вздрагивает, но глаза открывать не спешит. — Ты как?       Сережа хмурит брови, мычит непонятно и смотрит на всё из-под полузакрытых век. Неужели он еще жив, и это не конец? Он снова вернулся в этот мир, чтобы продолжить свои и чужие страдания. — Хочу... домой, — шепчет он, заново обретая возможность говорить.       Дима все еще настойчиво стоит над ним, сдерживается, чтобы не позвонить Игорю первостепенно, не сказать, что Сережа пришел в себя. Ему еще нужно немного времени, он еще не освоился.       Сережа холодными пальцами ощупывает теплую ладонь Димы, как источник жизни, как доказательство того, что он, Сережа, тоже жив. И наконец смотрит вверх. Тусклые синие глаза бегают по потолку, и ему становится больно от света. Сережа вновь бормочет. — У тебя что-то болит? Может, ты чего-нибудь хочешь?       Сережа раздражающе медленно поворачивает голову и смотрит туманно на Диму. — Почему я еще жив? — игнорирует вопрос он. — Игорь привез тебя сюда.       Дима нарочно не использует слово «спас», чтобы не поставить Сережу в слишком неловкое положение. Но тот и без того чувствует себя потерянным и обманутым. — Где Игорь? — Я позвоню ему, если хочешь! — Дима в любом случае ему позвонит.       Сережа молча кивает и вновь смотрит в потолок. Боль постепенно уходит, на смену ей появляется пустота. Он должен был умереть. Но он все еще здесь. Потому что Игорь Гром решил это за него.       Дима торопливо ищет телефон в кармане своих штанов, а когда находит, раздаются гудки. Сережа просто ждет, будто с приходом Игоря пустота внутри него может исчезнуть. — Алло, Игорь? Он проснулся.

***

      Игорь появляется в палате вместе с Юлей. Сережа старается приподняться, как только они заходят, но Пчелкина ему не позволяет. Она садится на край кровати и касается его плеча, чтобы уложить назад. — Аккуратно! Тебе нельзя резко двигаться, ты еще не оправился.       Сережа замирает, но потом послушно кладет голову обратно на подушку. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Игорь.       Почему-то они все это спрашивают. Но Сереже совсем нечего им сказать. Он вообще ничего не чувствует. (Пустота). — Не знаю. Мы поедем домой? — он с надеждой переводит взгляд на Грома и поджимает губы.       Игорь медлит, переглядывается с Юлей, и та слегка сжимает плечо Разумовского. — Куда, Сереж? Где твой дом?       Сережа сводит брови, старательно пытается вспомнить. И правда, где же? Совсем ничего не идет в голову. Неужели у него нет дома? Куда ему идти? Есть ли куда? — Я не знаю, — бормочет он. — Я не знаю, простите.       Юля гладит его по плечу сквозь ткань больничной рубашки и смотрит с каким-то глубоким вселенским пониманием. — Ничего, ничего. Все хорошо.       Сережа чувствует себя глупцом. Как он умудрился выжить? А главное: зачем?       У него слегка подрагивает подбородок, когда он пытается сдерживать подступившие слезы. Но не время срываться и показывать свою слабость. Иначе Юля, Дима и Игорь решат, что он психованный. А они, конечно же, и так об этом думают.       Игорь молчит. Сережа замечает, что он совсем немногословен, в отличии от Юли, которая почти на все находит заботливое утешение. В Юле можно зарыться и спрятаться. Юля здесь, чтобы Сережа не чувствовал холода. Как тогда, в лодке. И Сереже, правда, становится лучше. Они осторожны с ним, значит, никто не собирается делать ему больно.       Делать больно Сереже собираются наверняка только в одном месте. В психбольнице. Он нервно сглатывает, как только понимает, что, если уж он жив, то и вернуться ему туда придется. Нельзя же слепо верить, что Игорь Гром позволит ему избежать заточения. Сережа не может просто поднять руки вверх, разрыдаться и молить людей поверить, что он не опасен. Хотя бы потому, что даже сам Сережа в это не верит. — Можно я останусь здесь еще немного? — спрашивает он у Юли, ведь как будто бы именно она самая снисходительная среди всех присутствующих.       Юля, кажется, немного теряется от этого вопроса и бросает взгляд на Игоря. Тот хмуро стоит в другом конце палаты, прижимает руки к груди и тяжело дышит. Сережа с огорчением задумывается: не из-за него ли? — Пожалуйста, — тихо тянет он, обращаясь к Грому. — Хотя бы немного свободы, Игорь. А потом я вернусь к Рубинштейну, и от меня не будет никаких проблем. Обещаю. — Дурак, что ли? — ворчит Игорь и подходит к Диме, протягивая ему ключи. — Бери, езжай ко мне. Внизу на парковке Архипова будет. Скажи ей, что мы почти готовы. И это... Дим, сваргань что-нибудь поесть, пожалуйста. У меня мышь в холодильнике повесилась.       Сережа не вмешивается, только следит, как Дубин берет ключи, кивает на слова Игоря и покидает палату. Но все равно ничего не понимает. — Игорь, что происходит?       Юля продолжает слегка гладить его плечо, пока Гром взглядом не говорит ей что-то, понятное только им двоим. Тогда она встает с кровати и достает из своего рюкзака, наспех брошенного на пол, стопку одежды. — С этого дня можешь считать, что ты мертв. А теперь одевайся, у нас мало времени.       Сережа недоумевает, но когда Юля вынуждает его сесть, придерживая под локти, то покорно следует за ней. Сначала голова идет кругом, потом он уже смело скидывает с себя тяжелое больничное одеяло и чувствует, как все тело обдает суровый холод. — Игорь, не тупи там. Помоги ему переодеться, — шикает через плечо Пчелкина, раскладывая сложенную одежду на кровати.       Юля отстраняется на пару шагов, уступая Грому место, а потом и вовсе кидает что-то вроде:«Я жду внизу», и уходит.       Сережа удивленно таращится на Игоря, по-прежнему не понимая всего происходящего. — Подними руки, — командует Игорь, придерживая край его рубашки.       Сережа послушно исполняет указания и терпеливо молчит, пока Гром снимает с него одежду. Сейчас не время для вопросов. Если он их достанет, его могут вернуть в лечебницу.       Пока Игорь пытается разобраться с темно-зеленым свитером, Сережа смотрит на свой голый живот и тяжко вздыхает. Следы остались. Еще одно уродливое место на теле, которое и без того искалечено, и без того ноет и зудит.       Игорь замечает его огорченный взгляд и ободряюще говорит: — Не переживай. Они не слишком видны. — Ага, – грустно тянет Сережа. — Не слишком. — Ладно, давай. Надо торопиться.       Сережа собирает воедино остатки стойкости и позволяет Игорю одеть на себя свитер. Тепло, но колется. Так в духе Грома.       Потом Игорь помогает ему встать на ноги, что выходит не сразу хорошо, потому что Сережа шатается и почти падает. Он держится за сильную спину Грома, пока тот торопливо натягивает на него джинсы штанина за штаниной, и только после позволяет себе немного расслабиться. Джинсы ему велики и спадают, а свитер ужасно колет шею, но Сережа чувствует себя уютнее, чем раньше. Приятно наконец надеть нечто отличное от смирительной рубашки.       Обувшись в изношенные кроссовки поверх простых белых носков(за них он отдельно почувствовал себя неудобно: белые носки всегда стыдно пачкать), Разумовский осторожно переступает с ноги на ногу в сторону двери. Ему приходится придерживать на себе джинсы, чтобы те совсем не слетели с него, что в разы замедляет его и так робкие движения.       Игорь берет его под одну руку, чтобы хотя бы так они смогли побыстрее выйти из больницы. — Это мои, — неловко подмечает он, и Сережа не сразу понимает, что Гром имеет ввиду вещи. — Другого варианта как-то не оказалось. Мы тебе потом нормальное шмотье купим. Конечно, не турецкий шелк или как ты там привык... но тоже пойдет.       Сережа даже дергает уголком губ, пусть и выходит уж слишком нервно. — Не издевайся, Игорь. Я рад даже этому. Мне много не надо.       Игорь усмехается себе под нос, и уже дальше они идут по коридору молча. Сережа старательно прячет взгляд от врачей и бредущих навстречу пациентов. Они спускаются к черному выходу, откуда уже спокойно оказываются на больничной парковке.       Гром ведет Разумовского к машине, из которой выглядывает женщина, легко облокачиваясь руками о крышу. — Здравствуйте, Сергей. Приятно наконец увидеться лично.       Сережа поднимает голову, осматривает ее немного недоверчиво и мямлит едва разборчивое: — Здравствуйте?..       Он обменивается взглядами с Игорем, на что неизвестная женщина как-то даже тепло ему улыбается. — Я Мария Архипова. Рада знакомству. — Это генерал-лейтенант, она не причинит вред, — убеждает Игорь.       Сереже не приходится долго доказывать. Игорю-то он верит абсолютно легко. Игорь не станет его обманывать. Он не такой. — Нам пора, Гром. Садитесь в машину, — Мария машет рукой и скрывается в салоне авто.       Игорь так и делает. Он пропускает Сережу вперед на заднее сиденье и только потом садится сам.       Сережу потряхивает от предвкушения и волнения. Он еще не до конца осознает, что сейчас с ним происходит, но страха от этого нет. Куда бы его сейчас не везли, там нет боли и пыток. Там Сережа будет в безопасности. Там, в конце концов, будет Игорь.

***

      В доме Грома необычно чисто. Сережу под руку ведет Юля, которая помогала ему подняться по лестнице до квартиры. Он совсем теряется, когда понимает, что его привели к Игорю, что он не вернется в больницу и это не обман.       Их встречает по-домашнему лохматый Дима, натянувший через голову фартук и с прихваткой на одной руке. — Я картошку запек. Она почти готова. — Молодец, Дим, — хвалит Игорь, скидывая в прихожей куртку. — Гром, я хотела спросить, — раздается со стороны двери голос Архиповой, которая замыкает очередь. — Ты диван-то купил?       Игорь треплет волосы и отводит взгляд, как провинившийся школьник. — Да времени не было. Щас придумаем что-нибудь...       Мария закатывает глаза, но без какой-то злости, и переглядывается с Юлей; та жмет плечами и глупо улыбается.       Сережа чувствует себя немного не в своей тарелке. Ему помогают снять обувь, и он тут же спешит(в меру своей возможности) скрыться в глубине квартиры. — Сереж, а ты есть не будешь, что ли?! — кричит ему вслед Юля, растерявшись.       Сережа подмечает самый безопасный уголок квартиры, осторожно садится в него и шумно выдыхает. Не хочется как-то маячить у всех под ногами. Мешаться же будет. А тут Сережа в безопасности, а значит, все остальные в безопасности от Сережи.        Игорь кладет Юле руку на плечо и легонько похлопывает. — Дай ему время освоиться. Он должен привыкнуть.       Все уходят на кухню, и Сережа в одиночку забивается подальше в угол, медленно раскачиваясь взад-вперед. Дима что-то говорит в другой комнате, потом слышатся голоса Игоря, Юли и Марии, сменяющие друг друга, иногда их отдаленный смех. Сережа весь сжимается, прислушивается к голосам. Но не к тем, что вокруг. К тем, что у него в голове.       Не слышно. Успокоились. Как на долго?       Сережа не беспокоится, что ему будет негде спать. Его не волнует, что он голоден. Сережа боится, что если сейчас он услышит хоть что-то, то истерика сама возьмет над ним вверх, и тогда Игорь точно решит, что ему лучше в больнице. — Надо что-то с его лекарствами решить, — говорит на кухне Игорь, понижая голос до шепота. — Не исключено, что те таблетки, которые он принимал, только усугубляли его состояние. — Да и оставить его без лечения, мы не можем, — поддерживает Дима. — Кто знает, как его болезнь проявит себя в будущем? Он может причинить вред себе и окружающим. — Да, кстати, Игорь, — Мария размешивает сахар в своей кружке с чаем, наблюдая, как тот образует своеобразную воронку. — Тебе лучше убрать все колющее и режущее подальше. Разумовский очень долго контролировал себя, но нельзя быть уверенными, что его психоз не усугубится из-за смены обстановки. — Нужно быть с ним осторожнее, — соглашается Юля. — И найти ему нормального врача, как можно скорее.       Сережа показывается в кухне, стоит Юле закончить предложение. Он неловко переступает с ноги на ногу, придерживаясь за стену. — Есть хочешь? — интересуется Игорь, как ни в чем не бывало.       Сережа бы соврал, но вот живот у него совсем не настроен голодать. Раздается нетерпеливое урчание, и Разумовский смущенно кивает. — Иди тогда руки помой. Думаю, найдешь ванную. — Еще бы. Там же двери нет, — соглашается Сережа и уходит.       Юля тихо хихикает в кулак и косится на Игоря.       Сережа медлит перед тем, как зайти в ванную Грома. Он долго не решается включить свет, поэтому оставляет его выключенным и почти наощупь ищет умывальник. Так же по ощущениям находит кран, включает воду и сует ладони. Холодная. Сережа держит руки пару минут, смотрит на них и старается опустить голову достаточно низко от зеркала, которое жутко блестит в темноте ванной.       Из коридора доносится голос Юли: — Сереж, ты чего в темноте стоишь? Тут выключатель возле... — Д-да! — спешит перебить ее Разумовский и дергается. — Я уже все.       Он наспех выключает воду, трясет руками в разные стороны и плетется из ванной, ударяясь в темноте обо что-то. Юля встречает его и подталкивает в сторону кухни. Сережа с облегчением выдыхает.       Когда он садится за стол, все присутствующие почему-то прекращают говорить. Юля принимается листать ленту новостей в своем смартфоне, Дима кропотливо становится возле раковины, чтобы помыть посуду. Одна только Архипова молчаливо наблюдает за Сережей, будто анализирует его, изучает поведение. Поэтому Сережа старается есть аккуратно, не слишком жадно запихивать картошку в рот и ждать, пока она немного остынет, чтобы не обжечься. Он напрягается, ведь Мария не похожа на Юлю, совсем нет. От нее у Сережи неловко краснеют щеки, она для него незнакомая и совсем новая. Сережа боится произвести дурное впечатление. Будто Мария Архипова не подруга друзей Игоря Грома, а его лечащий врач. И будто она в любой момент может решить, что Сережа не годен для того, чтобы ему помогали. — Не торопись, никто не заберет у тебя еду, — говорит Мария, и Сережа огорчается: она все раскусила. — Если что в духовке добавка, — слышится от Игоря. — Можешь есть сколько влезет. Но не переусердствуй.       Сережа смотрит на них по очереди и со стыдом убирает взгляд в тарелку. — Вкусно... — Правда? — встревает Дима, оборачиваясь через плечо. — Я рад, что тебе нравится. — Ладно. Ешь, Сереж. Не отвлекайся, — Игорь слегка похлопывает его по спине, и Сережа невольно дергается.       Игорь это замечает, но только молча вздыхает. Он мысленно отмечает эту реакцию («Не ломать личные границы; боится неожиданных касаний; осторожно») и обещает себе впредь завести блокнот, как пособие по обращению с тревожным и нелюдимым Сережей. А еще почитать что-нибудь о том, как налаживать контакты с людьми и говорить с ними о чувствах. Гром это не умеет. Быть заботливым и ответственным это не морды быдлу на улице избивать. Это труднее даже. Тут особый подход нужен. Сергей Разумовский для Игоря Грома особенный... Да, как-то пошло и некрасиво это звучит. Ему не нравится, но уж придется потерпеть и пожертвовать своими громовскими ориентирами. Спасти Сережу — это не только сохранить ему жизнь. Спасти Сережу — помочь ему заново научиться этой жизнью распоряжаться. Игорю кажется это до банальности невозможным, но он все же решает для себя, что правда кроется в одной единственной глупости: Сережа нуждался в спасении больше всех. Как же он мог его не спасти?

***

      Сережа почти пугается, когда в дверь нетерпеливо начинают звонить, а потом и вовсе из коридора доносится шум и громкий мужской голос: — Парни, заносите! Заносите!       В квартире появляются два крепко сложенных мужчины в рабочих костюмах, которые тащат на своих спинах диван. Сережа дергается и поскорее спешит к Игорю, который на все это представление смотрит не с меньшим удивлением. Диван ставят в гостиной. — Все! Спасибо. Ступайте, мы с вами рассчитаемся чуть позже.       Наконец мужчины выходят из квартиры, откуда их выпроваживает пожилой гражданин с бандажом на руке. Он закрывает дверь, оборачивается на Грома с Разумовским и улыбается в хитром прищуре. Сережа по началу думает, что эта улыбка обращена к нему, поэтому неловко отводит от него взгляд. — Дядь Федь, ну зачем? — Игорь ведет себя, как ручной щенок, смотрит на Прокопенко жалостливо почти. — Игорек, ты глупости-то не спрашивай. Юлька твоя мне уже написала, что ты диван даже парнишке не купил.       Игорь смотрит за спину в сторону кухни и выдыхает. Прокопенко бодает его в бок здоровой рукой и добродушно смеется. — Ну-у-у? И как вы тут уже? Леночка вам пельмешки передала. Домашние, — он лукаво поглядывает на Сережу(у того сердце замирает, кажется, от смущения) и ставит пакет из «Пятерочки» на пол. — Что скажешь, Сережка? Ты таких пельменей никогда не ел небось!       Сережа честно мотает головой и дергает уголком губ, пытается улыбнуться, но выходит болезненно и грустно.       Федор Иванович не осуждает. Продолжает разглядывать его как-то по-доброму, с настоящей отцовской заботой. Сережа не может не заметить: Прокопенко ему нравится. — Ну и отлично, откормим мы тебя знатно, да, Игорек? — Игорь что-то мямлит с неким стыдом; Игорьком его в узких кругах только называют, Разумовский этого никогда не слышал. — А то совсем худой, ты погляди!       Прокопенко вновь смеется. Сережа вновь давит из себя улыбку. — Ничего-ничего, пельмешки еще ни одного русского человека не испортили!       Игорь оборачивается на Сережу. Тот совсем не знает, как произвести на себя хорошее впечатление. Что за ужасное положение! Он знакомится со всей родней Игоря только для того, чтобы они смогли стать и его родней тоже. Сережа бы очень этого хотел. Но есть нюанс: у него это вряд ли получится. Друзья Игоря все сплошь хорошие, заботливые и добрые, а Сережа — одна ходячая проблема и болезнь. Он скорее обуза, чем член семьи. Рано или поздно они это поймут и избавятся от него. Ему нет прощения, он и сам себя простить не может. — Дядь Федь, пойдем на кухню. Я чай купил, Димка печенье принес, — Игорь под руку утягивает Прокопенко за собой и через плечо зовет Сережу. — Пойдем, Серег. — Чай — это хорошо. Я уже вижу, что эта затея оказывает на тебя чудное влияние! Может, и дверь в туалет хоть поставишь...       Игорь смеется. Сереже удивительно замечать то, какой он счастливый. Он ведь раньше тоже хотел стать частью этого. Думал, что они могли бы быть с Игорем друзьями. Сейчас, кажется, это вполне возможно. Но время уже не то. Да и сам Сережа уже не солнечный и хороший.       За чаем Федор Иванович рассказывает истории, Сережа каждую из них с удовольствием слушает, но все равно не всегда может сконцентрироваться на рассказе. Он дрожащими пальцами сжимает печенье, опускает его в чай и только потом кладет в рот. Печенье тает во рту, Сережа готов все отдать за это чувство.       Игорь наблюдает за ним, подперев одну щеку рукой, и сам с охотой внимает рассказам Прокопенко, пусть и слышал их уже много раз. Сережа отрывается от печенья, как только понимает, что его уже очень долго буравят взглядом. — Игорь, что-то не так?       Гром отмахивается, следит, как намокшее печенье рассыпается и плюхается в стакан Сережи. Гром смеется.       Сережа пару секунд смотрит растерянно в стакан с чаем, превращающимся в мутную дрянь, потом его губы вздрагивают, и он издает звук похожий на тихий смех. — Блин... — шепчет он с какой-то досадой, но даже ему самому это кажется забавным.       В дверь раздается еще один за последний час звонок. Игорь встает, чтобы открыть, и ворчит себе под нос: — Кого там еще принесло...       Сережа опирается о спинку стула и слегка поддается назад, чтобы выглянуть в коридор, когда Игорь распахивает дверь.       На пороге стоит высокий мужчина в идеально сшитом костюме, обхватив руками несколько коробок пиццы. — А Дима выйдет погулять? — усмехается он, пробегаясь по Грому взглядом.       Игорь морщится и не скрывает своего недовольства, но в квартиру пройти позволяет. — Что у нас сегодня за новоселье прямо, — бурчит Гром и тут же кричит через плечо. — Дим, ты зачем электростанцию свою позвал?!       Дима удивленно высовывается из кухни. — Я никого не звал, — он тут же теряется. — Здравствуй, Август...       Август освобождает одну руку, чтобы слегка ему помахать, и проходит вглубь квартиры. — Здравствуйте́, Дима. Я решил нанести вам visit, после того, как Марья Андре'вна рассказала мне ваш awesome план. Могу я познакомицся с ним лично?       Игорь хмурится и смотрит недоверчиво. Почему-то пропускать Августа к Разумовскому ему совсем не хочется. Он же ему не какая-то диковинная обезьянка, за фото с которой можно заплатить деньги. — Для чего это? — Не переживайте, Игор', я не собираюсь портить вам ветшер. Просто хотел бы узнать о болезни Сергея́ полут'ше, — он мельком вглядывается в Диму. — Друз'я Димы — мои друз'я.       Игорь и сам смотрит на Диму, но потом только продолжает ворчать: — Слушай, хлыщ, меня вежливыми фразами и немецким акцентом не обольстить, ты это учитывай.       Август оставляет пиццу в прихожей и вытягивает обе ладони перед собой. — Игор', я понимаю ваши опасен'я. Но я ни в коем слутшае не пытаюс' причинить Сергею́ вред. Наоборот — я хочу ему помотш.       Дима пялится на них из-за угла непонимающе. — Может, мы лучше в кухню пройдем? Чайник еще не остыл... — Ну смотри мне, Сентябрь, — сдается Игорь и открывает ему путь на кухню. — Натворишь что-нибудь, я тебя водой полью.       Игорь похож скорее на преданную гончию, защищающую свою территорию. Августу хочется почесать его за ушком, ласково пропеть:«Good boy», но вместо этого он удовлетворенно проходит в кухню, захватив с собой пиццу. В дверях встречается с Димой и гордо улыбается ему. — Я почти поладил с Ватшей mama.       Дима застенчиво смеется и морщит нос, исчезая в кухне.       Когда все в сборе, никто больше не должен неожиданно явиться, в кухне Игоря Грома становится чуток тесно. Сережа нервно раскачивается на стуле, наблюдает за обстановкой вокруг и хочет поскорее залезть в понравившийся угол, чтобы исчезнуть.       Но ему даже стыдно вставать из-за стола, когда здесь так много людей. Игорь настойчиво что-то доказывает Диме, и Сережа успешно не берет это во внимание. Прокопенко и Хольт спорят о пицце и пельменях, но в итоге каждый из них оказывается по-своему прав и просто принимает поражение (Август надуто идет ставить кастрюлю с водой на плиту; Федор Иванович доедает второй кусок пепперони). Юля и Мария о чем-то увлеченно щебечут, и Сережа, кажется, замечает, что рука Пчелкиной прижимает Архипову к себе за талию.       Сережа делает несколько глубоких вдохов, перебегает взглядом с одного на другого, но никак не может сконцентрироваться. Что-то мешает ему. Сережа отбивает темп пальцем по столу, чувствует, что его легонько потряхивает. Все смеются, говорят о важном и немного глупом. Люди, которые его окружают, совершенно нормальные. А он, Сережа, совершенно ненормальный. И все равно как-то затесался к ним. Но он совсем не вписывается в эту картину счастья.       Сережа делает глубокий вдох. Следом за ним делает еще один. Еще. Еще. Еще. Но ему мало. Сережа все равно не может дышать. И только после этого он сдается, сгибается пополам и закрывает лицо трясущимися руками. Сережа начинает плакать.