Торнадо.

      Дыхалка подводила, и метаться между двумя буквально примагнитившимися к ней защитницами команды-соперницы становилось всё сложнее. Кроме того где-то в глубине души, но всё более явно и прочно нарастало гулкое раздражение, заставляя глухо рычать сквозь сжатые зубы те самые — непозволительно матерные — слова.       Других просто не было.       Обход справа, обманка, перехват… Ха! Выкуси, коза педальная рыжая!       — Ленка, молодец! — Воропаева выставила раскрытые ладони перед грудью. — Пас!       Твою ж м-мать… Явно перехвалила… Капец, какой неудачный пас. Но Ксанка поймала мяч, одарив сокомандницу убийственным взглядом, мысленно обещая оторвать рукожопой девчонке бесполезные кривульки. Та бы наверняка даже поёжилась от такого взгляда капитанши, если бы было время анализировать ситуацию. Но времени как раз таки было в обрез: восьмая минута четвёртой четверти, двадцать против девятнадцати.       Чёрт! Команда оказалась реально сильной, что бесило до жути, хоть Воропаева, как капитан, знала об этом давно. И команду поставила в известность, однако, похоже, без волшебного пенделя девки соображали туговато. Да, Ксанка выкладывалась по полной, так как была готова на всё ради победы. Даже лично заработать фол, лишь бы расшевелить своих сонных куриц, которые уже заранее расслабились от привычных побед и не видели в сорок пятой школе себе достойного соперника.       За что и поплатились, идиотки, подпустив соперниц максимально близко по баллам. И когда? Под самый финал матча…       Разворот, снова обманка — запарила эта рыжая дылда! Ага, фиг тебе… «Губу закатай… Руки прочь, мартышка бесхвостая!» — зло осклабилась, тяжело дыша, Воропаева. Вот ведь липучка какая, не собирается отрываться, и далеко не на каждое обманное движение ведётся, зараза. — «Чё, типа, вся такая из себя спортсменка?»       О, а этот карлик откуда? «Тебе чего, деточка?» — Ксанка скептически хмыкнула про себя, окинув презрительным взглядом вынырнувшую из-за спины невысокую коротко стриженую худышку, но тут же нахмурилась.       Слишком навязчивая опека стала бесить уже капитально. Ну, ладно… Что ж, сами напросились. Движение с мячом вперёд — купились, дурынды, а ведь ушлые-то какие были — и сразу назад. Господи! Детсад «Ромашка»! Это ж самые что ни на есть азы обманок… Видать, подустали противницы к концу игры не меньше них, раз начали делать такие глупые ошибки.       Пас Верке, которая всегда начеку, прямо через голову слишком шустрой коротышки, чтоб в азарте не нарушить ни дай Бог пробежкой… Перемещение вправо, возврат мяча идеально в руки. «Моя ты умничка, Веруська!» Вот он, образцовый игрок… Недодуманная до конца мысль тут же испарилась, оставшись где-то позади вместе с облапошенными соперницами.       И вот она, заветная трёхочковая линия.       Да! Это оно самое! Время триумфа. В голове поселяется привычная холодная пустота, дальше тело действует независимо, как отдельный, хорошо отлаженный самостоятельный механизм.       Трёхочковый! Это коронный бросок капитана баскетбольной команды двадцать восьмой школы. Именно из-за него противник опекает Воропаеву с особым рвением, всеми правдами и неправдами пытаясь не допустить кульминационного момента. Но Ксанка не была бы сама собой, если б в столь ответственный момент вдруг ни с того ни с сего залажала.       Бросок!       Фол!!!       Сучка! Чёртова ржавая сучка-жердь! Касание! Как она оказалась на линии броска?! Ведь только что плелась в хвосте на па́ру со своим недомерком.       Достала-таки. Даже несмотря на то, что траектория была максимально задрана. Дотянулась, гадина… Бл…       Ксанка даже оглянулась испуганно на трибуны: не проорала ли она в пылу игры на самом деле ругательство? Сейчас мозг практически не работает на окружение, воспринимая только игру и происходящее на площадке, поэтому — да, могла и не такое выдать…       Эх, блин! Плакала дармовая пятёрка в четверти по химии. Ведь именно на неё Воропаева забилась с самой химичкой, которая неожиданно оказалась слишком рьяной болельщицей: когда-то в бородатые годы собственной учёбы в школе также гоняла в баскет. И, кто бы мог подумать, конечно же, приносила только призовые места! Чёрт-чёрт-чёрт! Придётся снова зубрить. Бешенства в глазах капитана двадцать восьмой с лихвой хватило бы на то, чтобы спалить к чертям собачьим не только эту грёбаную дылду, лишившую её халявы, но и всю сорок пятую вместе с её необъятной директрисой и чёртовой командой баскетболисток, которые припёрлись сюда со своей вонючей игрой. Конец года на носу, а они тут со своим баскетболом…       Ан нет! Фол не помог рыжей мартышке испортить воропаевский бросок. Мяч, провернувшись несколько раз в полёте, нарисовал красивое попадание, заставив перед этим конкретно понервничать как игроков, так и болельщиков обеих школ продолжительным многоразовым прокрутом по кольцу.       Сердце замерло на доли секунды, казалось, само время застыло, будто при замедленной съёмке. Даже успешно доминировавшая всё это время у кольца плоскогрудая блондинка зависла, раззявив рот от удивления.       А вот так! Знай наших. Талант не пропьёшь, и уж если бросок от само́й Воропаевой, то никакой фол тут не поможет.       — Й-ес! — Ксанка зажмурилась на секунду, подпрыгивая, словно первоклашка и давая победную отмашку сжатой в кулак рукой. В зале висела шокированная тишина.       — Три очка с фолом! Штр-р-рафной!!! Двадцать восьмая школа! — провозгласил судья, и его голос прозвучал в девчачьей голове радостной божественной вестью.       И её, наконец, отпустило. Всё. Она сделала всё от неё зависящее. Победа в кармане. Осталось лишь окончательно добить сорок пятую штрафным очком. Последнее оказалось делом пары секунд.       Всё. Финиш.       — Мать моя женщина!.. — только и успела выдохнуть обычно флегматичная физручка, пытаясь отследить молниеносную смену обстановки в зале. До этого момента, казалось, она даже не дышала. — Четырёх!.. Воропаева, ну ты даёшь…       Трибуны отмерли и взорвались сумасшедшим свистом и улюлюканьем довольных болельщиков, а проигравшая команда медленно уползала зализывать свой провал, тихо переругиваясь и всё ещё не веря до конца в то, что так разгромно умудрилась продуть на последних минутах. Дылда, засветившая крайний фол, злобно оглядываясь, что-то шипела, будто гадюка — явно до полученного облома не сомневалась в своей опупенности и была уверена, что хотя бы касанием, но-таки уведёт мяч с заданной траектории.       Ксанке так и хотелось показать длиннободылой мартышке средний палец, аж поджаривало пятки. И она бы обязательно это сделала, даже руку уже занесла в характерном развороте кисти, как её буквально снёс вынырнувший буквально из ниоткуда маленький ураганчик. Пискнув на ходу, не оборачиваясь, «прости», ураганчик пронёсся мимо и буквально влетел в рыжую дылду, обхватив её за талию и заглядывая снизу вверх в глаза.       — Женечка, не расстраивайся, ладно? Ты вообще у нас умничка! Вон ты как им зафолила, пока другие зевали стояли, — защебетала, как оказалось при лучшем рассмотрении, худенькая невысокая девчонка лет пятнадцати, не больше. Волнистые белокурые волосы даже на вид были мягкими и пушистыми, и девчонка напомнила Ксанке одуванчик, едва успевший одеться в белоснежный пушок. — Ну, не сердись на них так, хорошо? Они же тоже обычные девчонки, просто сегодня им повезло чуточку больше, чем вам… — Она всё тараторила и тараторила, буквально сияя своими огромными голубыми глазищами и возбуждённым румянцем азартного болельщика, а Воропаева так и застыла с поднятой рукой, глядя на это чудо, и не могла отвести взгляда. — Вот, возьми водичку, Жень, а я тебе потом мороженку куплю. Вку-у-усную! Или оладушки… Да! Твои любимые, со сгущёнкой. Хочешь? Переодевайся, пойдём вместе. Зайдём в магазин за кефирчиком, ага?       — Хорошо, — сдалась, наконец, дылда, словно сдулась. Взгляд её смягчился, и она даже улыбнулась, забывая под столь мощным напором милоты и детской наивности как о проигрыше, так и о черноволосой занозе-капитанше, которая так и не дала забить решающий мяч, изгадив всё своим трёхочковым. Приняв из рук «ураганчика» запотевшую бутылку с водой, рыжая приобняла её и, зыркнув уже не так злобно на зависшую Ксанку, увела за собой в раздевалку.       Джулия…       В голове Воропаевой неожиданно всплыло и вертелось, будто в сумасшедшем водовороте, только одно слово — Джулия, ураган из новостей по телеку, разрушивший огромные территории южноамериканского побережья, погубивший огромное количество невинных людей и животины, уничтоживший порты и дома…       Пару минут назад этот ураган снёс, переломил и перевернул с ног на голову всю ксанкину жизнь. Да что с ней такое, в самом деле?       — Джулия… — прошептала она, как заворожённая.       Захотелось вдруг ни с того ни с сего отхлестать себя по щекам и смачно так сматериться. Однако недреманное око завуча Марины Андреевны за подобные действия не сулило ничего хорошего. Эта уже немолодая, похожая на пучеглазую камбалу женщина была давней близкой подругой ксанкиной матери и следила за каждым шагом девчонки. До зубовного скрежета правильная, чрезмерно набожная и ортодоксальная в своих взглядах, любое отклонение от установленных норм она считала едва ли не преступлением века и воспринимала сразу в штыки. А если что-то подобное касалось дочери подруги, то об этом тут же доносилось родителям, а вечером за ужином подвергалось доскональному разбору и жёсткой критике. Подобные доносы запросто могли повлечь за собой и более жёсткие санкции, когда Воропаева-младшая лишалась тренировок, ставших единственной отдушиной, где можно было выпустить пар, не оглядываясь по сторонам.       К слову, сыновья занудной завучихи откровенно чихать хотели на тараканов в её голове. Учась в старших классах, близнецы, неожиданно забив на фортепиано и музыкалку в целом, синхронно записались в тренажёрку. А чуть позднее — в секцию бокса, вместо шахмат, как мечтала когда-то мать. Едва не довели её до приступа, но оказались непреклонны в своём решении, а по окончании школы несколько месяцев работали — какой кошмар! — вышибалами в местном молодёжном клубе, пока не отбыли в армию.       Конечно же, материнские слёзы, что твоя вода — пролились и высохли. Сыновий взбрык был, естественно, прощён и со временем забылся, а сама Марина Андреевна теперь нашла новый повод, чтобы гордиться своими мальчишками. Буквально на днях за чашкой чаю, утирая скупые материнские слёзы, она показывала родителям Ксанки фотографии своих мальчиков. Специально примчалась в гости, как только получила письмо. В военной форме, с автоматами наперевес, они выглядели, словно две идентичные друг другу горы мышц: похоже, и на службе продолжали тягать железо.       — Правда же, мальчики хороши, Геночка, Томочка? Сашенька, посмотри, пожалуйста, — умильно щебетала женщина, и Ксанке от этих вопросов становилось не по себе. Уж больно всё это походило на банальное сватовство.       То есть, будь на то её воля, сразу по возвращении сыновей домой, эта неугомонная в своей правоте и правильности решения женщина, не задумываясь, женила бы на Ксанке одного из своих оболтусов… Скорее всего, Ромку, младшего из близнецов, который по своей глупости как-то сподобился заявить, что, наверное, никогда не женится, так как на данном этапе его это абсолютно не интересует и не известно, заинтересует ли вообще когда-либо. Этим своим заявлением он снова едва не довёл мать до инфаркта.       В отличие от паникёрши-завучихи Ксанка чего-то подобного от него и ожидала, так как тот с детства был немного не от мира сего. Он и на фотках выглядел немного иначе, чем старший брат — более милой мордашкой что ли. Ксанка даже грешным делом подозревала, что у него некоторые проблемы с самоидентификацией. Здесь бы не помешал хороший друг, так как навряд ли с этим помогла бы с головой ушедшая в работу и веру мать, а брат и тем паче. Но Воропаевой это не касалось… до поры. А вот теперь коснулось напрямую. Как раз к тому времени как Переваловы-младшие вернутся со службы, Ксанка закончит школу. И тогда привет, ЗАГС и тихая-мирная семейная жизнь с нелюбимым человеком.       И что-то ей подсказывало, что мать будет только «за». Ещё бы! Две такие благонравные религиозные семьи просто грех не объединить. А там, глядишь, и молодёжь остепенится под бдительным присмотром старших, отучится и займётся какой-либо бумажной работой на тёпленькой должности, попутно поставив на поток производство детишек на радость бабкам и деду.       Бр-р-р-р… Воропаева зябко поёжилась от такой перспективы, понимая прекрасно, что противостоять чему-то подобному будет очень сложно, ведь родители практически никогда не прислушивались к её мнению или желаниям. Скорее всего придётся уехать. Выбрать институт как можно дальше от города и бежать, закрыв глаза и уши, чтоб не видеть и не слышать упрёков в беспечности и непослушании.       То, что Ксанке в девятом классе — по окончании музыкалки и художки — неожиданно предложили выбрать парочку каких-нибудь спортивных кружков для общего развития, стало для неё настоящим разрывом устоявшихся шаблонов. По обыкновению за неё всё и всегда решала мать, утверждая — она лучше знает, что нужно её девочке. Обидно было, конечно же, что Тамара Александровна полностью закрывала возможность решать самой, но расстраивать её не хотелось. Поэтому навязанные курсы привыкшая всегда завершать начатое Воропаева-младшая прошла от начала и до конца, получив законные красные дипломы и неожиданное разрешение на посещение спортивных секций.       По-видимому, родители, наконец, удосужились сообразить, что их послушная малышка давно выросла и сейчас переживает самое сложное время — переходный возраст, время гормональных всплесков и острого противостояния всему на свете, замешанного на познании и приятии окружающего мира и самоё себя в новом статусе взрослого человека. В пятнадцать-семнадцать лет это во сто крат утрированный юношеский максимализм, когда незначительное слово или действие может вызвать сбой системы самопознания и самоидентификации и заставить едва ставшего на тропу взросления по сути всё ещё ребёнка ненароком выйти в окно либо, что наиболее вероятно в случае Ксанки, сломать «обидчику» нос.       Ведь она — точная копия деда Сани, в честь которого и назвал её при рождении отец. И как он смог рассмотреть всё это в том сморщенном орущем красномордом конверте — Воропаева-младшая до сих пор не могла понять. Однако, тот не ошибся: и по внешности, и по складу ума и характера, и даже рост Ксанка переняла от деда. А тот, по словам матери, не отличался особой благовоспитанностью, будучи достаточно избалованным всеобщими вниманием, будучи неоднократным чемпионом региона и страны по боксу и человеком с крутым и весьма неординарным нравом. Он бы и за границу поехал защищать честь страны, но из-за своего вздорного и непокорного характера был отстранён от поездки.       В подробности этой истории в семье никогда не вдавались, замолкая обычно на полуслове, лишь отметив, что дед закончил плохо. Зато в разговорах она иногда вскользь затрагивалась. Чаще всего в порыве гнева матери. Особенно, когда Ксанка проявляла схожие с дедом черты характера и начинала слишком откровенно артачиться и отстаивать собственную точку зрения. Почему-то отец в такие моменты отмалчивался, а мать отводила презрительно глаза, бросаясь злыми словами, будто раскалёнными углями.       — Вся в деда! — расстроенно отворачивалась от дочери Тамара Александровна. — Вот ведь… Какая упрямица. Чуть что не по её, сразу скандал. — Это была откровенная ложь, так как скандал если и случался, то затевала его как раз-таки мать, благополучно переводя все стрелки на дочь, чтобы та чувствовала себя виноватой. — Надеюсь, хоть пить не начнёшь, как он…        А ведь дед как раз-таки и вышел в окно. В пятьдесят два года. Внучке тогда исполнился ровно месяц, а дочери двадцать. Бабка, до этого уже довольно активно посещавшая церковь, с тех пор окончательно зациклилась на вере, и дочь Тамара вместе с тихим и спокойным мужем-подкаблучником неожиданно тоже пристрастились к посещениям храма и пасхальным всенощным.       Ксанка узнала об этом случайно, встретив пьяного в стельку соседа по лестничной площадке, который долго не мог открыть дверь и продрог, по его же словам, как пёс на морозе. Девчонка помогла вставить ключ и даже провернула его, после чего дед Вася расплакался пьяными слезами, рассыпаясь в благодарностях и вспоминая, как они, бывало, курили с Саньком, пока беда не приключилась и он с того же балкона-то и не ушёл, обиженный и непонятый ни семьёй, ни спортклубом.       — Не стал, значитца, дожидаться положенного конца, — вздыхая и смахивая с морщинистой щеки слезу, заключил дед Вася. — Прости, внуча, это водка плачет. Это всё она, подлая, не я…       Воспользовавшись негаданно свалившейся возможностью выбора, Воропаева младшая тут же записалась на самые жуткие, по мнению родителей, виды спорта, которые совершенно не добавляли ей, и без того вымахавшей едва ли не под два метра нескладной и мосластой дылдой, женственности и благонравия. Ну, ещё бы! На баскете толпа потных, взмыленных игроков носится по залу, сбивая и толкая друг друга почём зря, а на джиу-джитсу соперники, сопя и отдуваясь, валяют друг друга по татами, делая болевые и удушающие приёмы — где уж тут хотя бы намёк на женственность, на грацию и красоту? А когда заходила речь о вьет во дао, что бонусом вместе с джиу джитсу проводился как дополнительный вид единоборств, то у матери каждый раз случалась жуткая мигрень. Видеть дочь в защитном шлеме и жутких перчатках с безобразной капой во рту, отчаянно молотящую соперницу руками и ногами и получающую не меньшее количество ударов в обратку, было выше её сил, поэтому Тамара Александровна никогда не присутствовала на тренировках и, тем более, на соревнованиях. Она хотела бы видеть свою девочку на сцене со скрипкой или за пианино. Лелеяла надежду на эстетическое и духовное развитие, а не вот это вот безобразное попрание всех её мечтаний. Но поделать ничего не могла, так как лично дала добро на выбор секций. Ну кто бы мог подумать, что её послушную доченьку неожиданно заинтересует жуткий мордобой и бестолковая беготня за мячиком…       — Шу-урик, — раздалось над самым ухом, обдавая теплом и лёгким ветерком, когда Ксанка, наконец, немного разморозилась и занесла уже было ногу, собираясь зарулить в раздевалку. Воропаева едва успела подхватить ухнувшее в сторону пяток сердце. — Ты ж не забыла, что сегодня среда?       Серёга, друг детства, с которым они были знакомы ещё с двух лет, после окончания игры подкрался, как всегда, незаметно и возвышался теперь над нею на полголовы, по-дурацки лыбясь во весь рот и затолкав руки глубоко в карманы.       Когда-то очень давно, заседая в яслях на соседних горшках, они одним махом совместно решали все мировые проблемы, и казалось, что вот так и дальше можно будет одним движением руки преодолеть любые жизненные препятствия и проблемы. Да и какие, по сути, проблемы могли быть в этом возрасте? Победить ряженого дракона на новогоднем утреннике? Спасти Снегурочку? Доесть ненавистную овсянку? Или, может, надеть правильно босоножки, чтобы ножки не ссорились, а дружили? Помочь разобраться с количеством полосок на колготах или застегнуть пальто, завязать шнурки?.. Вот и все тогдашние беды. И так продолжается уже много лет. Всё в том же духе: отмазать от родителей, помочь с алгеброй, оттренить томоэ наге, да в принципе пойти вместе в школу либо домой после уроков.       Их дома расположены напротив друг друга через дорогу, поэтому неудивительно, что и в первый класс они пошли вместе. С тех давних времён Серёга заметно вырос, превратился не просто в одноклассника, но и стал самым близким другом. Пожалуй, даже единственным. И пусть говорят, что не существует дружбы между мужчиной и женщиной — Воропаева и Сальский стали явным стопроцентным опровержением этого утверждения. Серёга, являлся тем единственным, пожалуй, человеком, которому Ксанка могла без стеснения рассказать все самые страшные свои тайны и переживания. То есть друг попросту периодически превращался в ту самую непросыхающую жилетку, которую несгибаемая с виду железяка-отличница, спортсменка, активистка и много кто ещё Александра Воропаева могла в любое время дня и ночи в прямом и переносном смысле оросить своими горькими слезами, делясь неудачами в учёбе и спорте, проблемами, плохим настроением после ссор с родителями. Этот высоченный смешной пацан, обожающий приколы и подначивания, душа и полная придури голова их классной компании, по первому зову бросал все дела и мчался к подруге, стоически выслушивал и выносил всё, что она вываливала на него. И не только готов был выслушать, но и часто давал нужные и полезные советы, несмотря на свою видимую внешнюю безалаберность и бестолковость. В свою очередь Ксанка также всегда готова была выслушать его чаще всего обычное нытьё и дать совет. Ну, или засветить под дых, когда это самое нытьё превышало лимит.              — Серый, ты придурок! — Ксанка, подскочив от неожиданности, несильно, но ощутимо ткнула друга кулаком в плечо. — Я чуть не обделалась. Разве так поздравляют с победой, идиотина? — Она нервно оглянулась. Но белокурое видение уже давным-давно испарилось.       — Хм-м… — многозначительно прозвучало в ответ, и Серёга оглянулся вслед за нею. — И чем же забита голова королевы мордобоя и трёхочковых, что ты даже не заметила лучшего другана?       — Ой, отвали, мозгоклюй, — на автомате отбрехалась Воропаева, понимая, что только что зависла настолько явно, что выглядела, как дурочка, и даже Серёга это заметил. Впрочем, в этом нет ничего удивительного, так как наблюдательности и проницательности друга Ксанка могла только позавидовать. — Короче! Помню я всё. Встретимся в полшестого в «Олимпе».       Она заскочила в раздевалку, оставив одноклассника в недоумении и замешательстве и громко хлопнув перед его носом дверью. Идти домой вместе с ним она явно не собиралась.       — Хм-м-м. С победой… — пробормотал запоздало тот, обращаясь к закрытой двери, а потом, с шумом втянув сквозь зубы воздух, поджал губы и растерянно поплёлся домой один, негромко насвистывая привязавшийся мотивчик и пиная попадающиеся по пути камни. ***       Она не ошиблась!       Ксанка вообще редко когда ошибалась. Такая уж у неё натура — доскональная, въедливая и прагматичная. И людей она насквозь видела — так уж вышло. Поэтому и дорогих родичей не проглядела, когда те в благодетельный сговор вступили с Переваловой старшей, и мать, недолго думая, принялась за дело. Тамара Александровна зашла издалека и принялась окучивать её по поводу факультета бухучёта в местном филиале Московского ВУЗа. «Папа уже договорился, и возьмёт тебе направление в отделе кадров на учёбу. У них на заводе Катерина Петровна должна была в следующем году на пенсию выйти, но после реформы ей накинули ещё пять лет, и она очень удачно для нас уходит как раз к тому времени, как ты закончишь институт. Других подходящих кандидатур нет, а со стороны они брать не хотят. Сама понимаешь, свои люди надёжнее…» Ага, понятное дело, если бухгалтер вздумает ерепениться, то можно надавить на папку, пригрозить санкциями и всё, вопрос исчерпан. В обратную сторону, кстати, это тоже действует.       Помимо этого, в их квартире поселился нематериальный Перевалов младший во всех своих эфирных проявлениях: участившиеся чаепития с неизменно «страдающей от одиночества» Мариной Андреевной, бесконечные разговоры об армии и военных, «случайно» забытые на столе армейские фотографии близнецов, чаще всего, как Ксанка и предполагала, ромкины, недвусмысленные намёки на то, что Сашенька уже такая взрослая, того и гляди, умыкнёт кто-то левый. «Тебе, девонька, нужно присмотреться к местным мальчикам. Детишки богатеев, конечно же, после школы сразу в столицу сбегут на учёбу, а тебе нужно присмотреться к более простым и надёжным ребятам. Вот как Ромочка, например…» Ну, ясен пень! Конечно же, Ромочка — универсальная таблетка от всех ксанкиных болячек, не иначе. Панацея, бл…       — Приедет, язык отрежу, — злобной гадюкой шипела бессильно она, — чтоб не болтал всякую фигню, не подумав…       На фоне этого дурдома Ксанке казалось, что она потихоньку сходит с ума либо уже реально находится в психушке — уютной и во многом комфортной, однако ж, психушке. И окружают её отнюдь не медики, а самые настоящие психи, одержимые навязчивой идеей немедленно причинить ей максимальное добро, независимо от того, хочет она этого или нет. В последние дни давление особенно усилилось, так как срок службы Переваловых подходил к концу, и Воропаева младшая должна была уделить их семье максимум внимания. В связи с этим идиотизмом она пребывала в состоянии жуткого когнитивного диссонанса, когда наряду с нежеланием расстраивать упёртых, уже всё за неё решивших родителей вставала проблема своего собственного будущего, ещё не оформившегося во что-то осязаемое, которое она даже боялась себе представить, не то чтобы мечтать о деталях, так как перед глазами сразу же представали Переваловы, и противно звучал Мендельсон.       Ксанка по-честному пыталась предотвратить беспросветной тенью наступающую на пятки депрессию. И у неё, как ей казалось, даже почти получилось выстроить преграду на пути безысходности, что рисовалась ей исключительно в чёрных, мрачных тонах, и даже наладить шаткие мостки подобия потепления во взаимоотношениях с родителями. Однако, только она сама знала, насколько сложно ей это давалось на фоне практически полного отсутствия взаимопонимания. Она и ещё Серёга. Одноклассник чувствовал её настроение, как своё собственное и весьма плодотворно помогал ей справиться с его перепадами. Рядом с ним, единственным, она могла позволить себе быть самой собой — не сильной и волевой натурой, отличницей, активисткой, спортсменкой с юношескими достижениями, а самой обычной девчонкой-подростком со своими собственными девчачьими проблемами, неуверенностью, нытьём, неконтролируемой агрессией и прочими закидонами. Даже дома, особенно дома, она не могла себе такого позволить, потому что от незамедлительно начинавшихся вопросов и следовавших за ними умозаключений начинало тошнить и хотелось закрыться в туалете и выблевать из себя весь этот бред. «Фуф-фуф… Где там мой личный психолог?..»       Появление сегодняшним утром торнадо неизвестной этиологии, не только сбившего её с ног, но и в одночасье снёсшего все изо дня в день с огромным трудом создаваемые хлипкие постройки, на этот раз окончательно выбило из колеи. «Джулия» заставила не только и не столько переживать о своём зыбком будущем, но и резко переосмыслить многое о себе в настоящем. Причём в кратчайшие сроки, иначе система в очередной раз грозилась дать сбой, и Ксанка опасалась, что на этот раз он будет максимально масштабным. «Женечка, не расстраивайся, ладно? Ты вообще у нас умничка! Они же тоже обычные девчонки, просто сегодня им повезло чуточку больше, — бомбил голову звонкий голос. — А я тебе мороженку куплю. Вку-у-усную! Или оладушки…» Словно далёкий колокольчик…       «Всё, капец! На лирику потянуло».       Так и зависла она на весь день в астрале не хуже одиннадцатой винды на древнем компе и уже собиралась забить вечером на тренировку, но дружеский тычок кулаком в спину от Сальского и пара матерных восклицаний заставили изменить первоначальные намерения. И она была ему отчасти за это благодарна, ведь в противном случае, наверное, закипела бы мозгом окончательно.       — Воропаева! — Резкий окрик тренера заставил Ксанку вздрогнуть и вынырнуть, наконец, из глубокой задумчивости.       Оторвав взгляд от бессмысленного изучения жирненького паучка, капитально обосновавшегося и расставившего свои липкие сети в углу под полкой со спортинвентарём, она встретила в глазах сидящего рядом в позе сейдза Серёги немой вопрос и невысказанный живой интерес. По ехидно прищуренным глазам и вопросительно вскинутым бровям она поняла, что допроса ей после трени не избежать. Равно как и не избежать сиюсекундного наказания от тренера.       — Ксанка! — Так она позволяла называть себя только тем людям, которым доверяла и в которых была уверена, что те не позволят себе лишнего и не станут лезть в душу и копаться там, и тренер был одним из немногих. — Думаю, пятьдесят отжиманий помогут тебе очистить карму и направить духовный свет в нужное русло. Приступай.       Покряхтев для виду, как древняя старуха, Воропаева приняла упор лёжа и начала отсчитывать заданное количество отжиманий, в то время как остальные недовольно загудели, почему так мало, и что-то ещё о любимчиках и фаворитах. На что тренер ухмыльнулся поистине демонской хмылью и по окончании наказания слишком задумчивой нарушительницы, с самым благодушным видом вкатал следующее задание для разминки:       — Гусиным шагом кругов… — Он замолчал, скосил глаза в сторону и вверх, будто размышляя, а потом сделал в воздухе пару невнятных финтов кистью, заключая: — А, пока мне не надоест, и я не скажу «достаточно»! — Услышав истерические возгласы «ого» и «ни фига се», удовлетворённо кивнул сам себе, повернулся к подопечным тылом и вразвалочку направился к своему креслу. Подобные ситуации, хоть и несколько укорачивали основную тренировку, однако его всегда забавляли, а тренирующимся спортсменам помогали выбить лишнюю дурь из головы и усилить дисциплину.       — Экх… — ускорившись, Серёга враскоряку подобрался поближе к подруге и противно залыбился. — И тамада классный, и конкурсы весёлые. Да… Воропаева?       — Отвянь, з-зануда, — прокряхтела в ответ та. — Я чё, виновата? Это эти придурки всё испоганили.       — Эй, а кто, по-твоему, только что в угол пялился, как далай-лама на первозданный источник? С кого всё началось-то, а? — резонно возмутился в ответ одноклассник. — Я думал, ты ща отъеде… О-о!.. — Вдруг его глаза буквально полезли на лоб. А затем Серёга состроил такую понимающую мину, что Ксанке тут же захотелось зарядить ему промеж этих его проницательных глаз. — Я понял! Это тот самый торнадо, который снёс тебя с утреца после игры? Гы-гы-экх… Как там его — Джулия?       — Казню… — вымученно выдавила Воропаева, потому как сказать-то в оправдание было особо и нечего. Догадливость друга иногда, капец, как подбешивала. Наматывая пятнадцатый круг, она уже не чувствовала ног, поэтому спорить с ним вообще не было никакого желания. — Ща сдохну…       — Если сдохнешь, как казнить собираешься? — снова гыгыкнул одноклассник в ответ и едва успел увернуться от резкого выпада костяшками в горло. — У-у-у-у… Бешеная ты…       — Жила-была бешеная Воропаева, — раздалось премерзкое фырканье из-за спины, и Ксанка скривилась в брезгливой гримасе.       Так и есть. Гоповская рыжая площадка, водянисто-голубые всегда надменно прищуренные глаза и золотой левый клык в кривой ухмылке на месте выбитого в прошлом году на областных соревнованиях. Вадим Подобедов учился в параллельном классе и уже несколько лет занимался борьбой к тому моменту, когда она пришла в секцию. С первого дня он категорически невзлюбил одноклассницу из параллели, хотя до этого и в школе периодически цеплялся к ней. Что послужило тому причиной, Ксанка понятия не имела, да и как-то не заморачивалась по этому поводу. Пытаться вычислить, что на уме у полуадекватного мажорика такое себе удовольствие, так как есть вероятность окончательно и бесповоротно сломать свой мозг. А у неё и без того крыша уже едет по-тихому. Что он здесь забыл вообще, с его-то родителями и возможностями? И что он забыл в их школе?       — Изыди, а? — Она даже не стала оборачиваться.       — Жила она, жила, хреновенько… но хоть как-то, а потом подохла на разминке, так и не дойдя до серьёзных соревов, — не унимался тем временем Подобедов. — Бесславная смерть безвестной швабры.       В мгновение ока Ксанка плюхнулась на задницу, жёстко обхватив ногами и руками, увела в перекате в бэкмаунт дёрнувшегося в сторону зарвавшегося придурка Серёгу, и они вместе опрокинулись на спину.       — Пусти… — прорычал, пытаясь выбраться из захвата, не ожидавший от неё подобной подставы одноклассник.       — Ага, хренушки, — промурлыкала ему прямо в ухо та, меланхолично сводя предплечья в удушающий приём, но не выполняя его, а лишь жёстко удерживая довольно резво вырывающегося заступника.       — Дай, я ему въе…       С вымученным вздохом подруга перевела левое предплечье в более жёсткий сцеп, вонзаясь пальцами, словно матёрый хищник когтями, в правое плечо и перехватывая, наконец, однокласснику дыхание на секунду и тут же ослабляя, но не отпуская. Тот попытался оглянуться на неё ошалелыми глазами, не веря, что она способна на такую подлость, и неожиданно обмяк, сдаваясь на милость победительницы.       — Да уймись… ты… уже, Сало… — Ксанка вдруг почувствовала, как на неё резко навалилась усталость. Не физическая, нет. Больше эмоциональная. И пришло понимание, которое недоступно было на данный момент её импульсивному товарищу, что этот наезд, скорее всего, очередная провокация сильного соперника на необдуманные действия. — Будь чуток умнее, а? — Она прекрасно осознавала, что расслабленное состояние друга всего лишь обманка, и следующий манёвр Серёги будет резким и не по-товарищески жёстким, и она, конечно же, не сможет его удержать. Да и пытаться не будет. За эти подаренные секунды он должен был сам осознать, почему подруга так поступила. Но, скорее всего, в пылу праведного гнева не догадается. — Через… четыре дня област…ные. Ты чё, совсем… дурак?       — Воропаева! — над ними стоял тренер, сложив руки на груди, и в упор сверху вниз смотрел на копошащихся и сопящих на полу борцов. Вадим демонстративно поплёлся гусиным шагом дальше. — За какие грехи ты решила так жестоко убить Серёгу? Он же белый и пушистый, а ты набросилась на него не хуже одичавшей Ханья.       — Так это… — Ксанка тут же расцепила захват и поднялась на ноги, дурашливо разводя руки в стороны. — Отрабатываем…       — Свежо предание, — хмыкнул в ответ мужчина, но развивать тему не стал, полагая, что спортсмены и сами в состоянии разобраться в своих тараканах. Тем более, что особой агрессии в их действиях он не заметил. К тому же прекрасно знал, что эти двое дружат, считай, с пелёнок. — Больше похоже на семейную разборку. Итак, закончили разминку! — повысив голос, обратился он к остальным спортсменам и громко хлопнул в ладоши. — Начнём с отработки захвата и закрепляем виды тейкдаунов, которые проходили на прошлой тренировке, а после перейдём к спаррингам. По-то-о-ом! Ясно, Воропаева? — Поучительно воздев кверху указательный палец, тренер многозначительно посмотрел в глаза подопечной и вернулся к группе, пряча во взгляде улыбку. Ему импонировала эта парочка, без излишних претензий на высокие материи и изыски, обычные простецкие ребята, которые добиваются всего своими трудом и упорством. — Считаю построение: р-раз… два…       — Воропаева, не строй из себя то, чем не являешься, — раздалось снова за спиной. — Бесишь, капец как. Да и смотрится жалко.       — Гляди, сам своими помоями не захлебнись, — не оборачиваясь, отпаяла сквозь зубы Ксанка и ускакала бодрой козочкой, на бреющем полёте обогнув тренера и с разбегу запрыгнув на спину едва успевшему расслабиться и отойти от неожиданно накатившей злости Серёге. Тренер лишь головой покачал, продолжив свой путь.       Возмущённые вопли одноклассника, который, конечно же, не устоял на ногах под немаленькой тушкой подруги, потонули в хохоте и подначиваниях. Даже тренер не удержался от парочки едких комментариев. И лишь Подобедов хмуро смотрел на весь этот спектакль, поджав губы. Эта плоскодонная дылда бесила его с самого своего появления в спортзале, и он ничего не мог с собой поделать.       Ксанка краем глаза отметила это для себя, окунаясь в тренировку с головой. Ей было абсолютно плевать на сочащийся ядом гнилой язык мажорика, и на свой счёт она не принимала ни одного его выпада, а вот серёгины растянутые связки, которые вырвали его из тренировок в прошлом году на несколько месяцев, были всё ещё свежи в памяти.       Она, наверное, никогда не забудет, как рвал и метал одноклассник, не попав на итоговые соревнования, после которых на семинаре должен был получить следующий пояс. И ведь тогда всё произошло точно так же, как сейчас, когда Вадим в очередной, может, тысячный раз принялся упражняться в остроумии, пытаясь вызвать в Воропаевой хоть какие-то эмоции, но та не реагировала на него абсолютно. Зато в какой-то момент — и как она умудрилась пропустить? — возмутился вместо неё вспыльчивый и правдолюбивый Серёга, за что и поплатился повреждённой рукой. Да, Ксанка прекрасно знала, что в пылу любой разборки в праведном гневе он всегда забывал главное правило любого боя — трезвая голова и холодный рассудок. Но на тот момент она просто не успела сориентироваться и удержать его, да и необходимой скоростью и сноровкой тогда ещё не обладала.       Бесило, капец! Всё это дико бесило! И этот урод Подобедов бесил больше всех. Вон, переглядывался как со своим дружком недоделанным Владом из сорок пятой, таким же отмороженным сынком богатеньких родителей, как и он сам. И таким же рыжим. Он что, компашку себе под цвет шерсти что ли подбирал? Ишь, припёрся поглазеть на треню. Явно что-то уже задумали — пакость какую-нибудь.       Обнаглевшие мажоры, действительно, считали себя центром земли, вокруг которого должны вращаться готовые на всё избранные холопы, а простых смертных считали едва ли не подножной грязью. И что было самым обидным и не совсем для Воропаевой понятным, большинство знакомых именно так себя и вели: в школе старались как-либо угодить подобным детишкам или хотя бы просто не попадаться на глаза и не путаться под ногами. Ведь за спиной этих богатеньких Буратинок стояли высокопоставленные родственники, которые любые «шалости» обожаемым чадам великодушно прощали и считали обычной забавой скучающих от безделья школьников. Те же, в свою очередь, развлечения ради могли начать травить какого-нибудь тихоню, запирая в туалете и там же, либо где-нибудь за пределами школы, жестоко избивая и издеваясь, или опозорить перед всеми нищую заучку-отличницу, напоив до беспамятства и раздев практически до гола. Число переведшихся в другие школы иди даже районы росло в геометрической прогрессии. Оставались лишь те, кто стоял на максимально приближенной ступени иерархии, те, кто научился пресмыкаться или быть максимально незаметными и те, кому просто некуда было деваться. Обнаглевших же глупцов, посмевших встать им поперёк дороги, могли изломать до больничной койки и припугнуть свидетелей так, что никто не посмел бы и рта раскрыть в защиту пострадавших. Этим малолетним выродкам всё сходило с рук, тем самым развязывая эти руки всё сильнее и сильнее. И «шалости» этих детишек росли вместе с ними, становясь всё более оригинальными и изощрёнными.       Вадим Подобедов был младшим сыном одного из местечковых царьков, жёстко чудивших в переломные девяностые, под предводительством главы областной группировки, состоятельной и жестокой, занимавшейся весьма неприглядной деятельностью. Отец Вадима в те времена слыл правой рукой главы и отслеживал весь промысел организации, включавший, помимо прочих «мелочей», вымогательство, угон автомобилей, контроль автозаправок и грузоперевозок, местный наркобизнес и проституцию, а также устранение «неугодных» людей. Причём последнее проделывалось показательно картинно, будто на съёмках гангстерского фильма, и довольно часто при свидетелях, дабы явственно показать свои безнаказанность и тотальный пофигизм. Лихие годы многим развязали тогда руки, и только истинные лохи и гольная деревня не попытались проложить себе и потомкам финансовую тропку в будущее.       Подобедов старший в те сложные времена успел отхватить свой кусок смачного бизнес-пирога и восседал ныне недвижимо и непоколебимо в депутатском кресле, беззастенчиво пользуясь парламентским иммунитетом и связанной с этим вседозволенностью. Девяностые взрастили из бывшего бандюгана идеального управленца отжатыми во время «боевой» славы лесоперерабатывающим предприятием и небольшой, но вполне себе рентабельной мебельной фабрикой. А также идеального слугу народа, так как смазливая физиономия, честнейшие, широко распахнутые, будто глядящие в саму душу, глаза и, несмотря на возраст, подтянутая фигура не давали электорату даже малейшего повода возмутиться о том, что тот жирует на их кровные, и усомниться в праведности его помыслов.       Ко власти Подобедов пришёл, следуя за своим предводителем Славским Василием Николаевичем, бывшим умелым делягой и теневым воротилой с жутким криминальным прошлым, которое также осталось сокрыто в тени. Ведь те, кто мог хоть что-либо поведать о личности бывшего главаря областной ОПГ, давно уже покоились на дне реки либо в бетонных полах многолетних долгостроев. Ныне этот человек являлся неизменным, вновь и вновь избираемым главой областной администрации — любимцем народа, давним спонсором школ и детских домов. Имеющийся в наличии, но широко не освещаемый средствами информации ресторанный и клубный бизнес приносил немалые доходы. Так же в тени этого наилегальнейшего бизнеса умело скрывалась не меньшая, если не большая часть доходов господина Славского от всё той же торговли наркотическими веществами и людьми. Естественно, всё это теперь не выпячивалось, как раньше, а напротив, строжайше укрывалось под неусыпной опекой прикормленных либо некогда жёстко усмирённых полицейских чиновников.       Подобедов во все времена, оставался правой рукой и верным псом своего босса, неизменно находясь рядом, прикрывая тылы и бросаясь в случае опасности на амбразуру. Да и дети у них были примерно одного возраста, так что старые товарищи успели также и покумиться. Молодая и амбициозная сестра Подобедова, устроившись секретаршей к Славскому, внявшему просьбе боевого товарища взять на работу родственницу, быстро сориентировалась в бездетности уже далеко не юного, хоть и всё ещё привлекательного главы. Аккуратно, но решительно подвинула пустую и бесполезную в этом плане избалованную деньгами и бездельем склочную жену, обаяв до подростковой глупости своего шефа, родила двойняшек и со спокойной совестью заняла место новой супруги. Прежняя вынуждена была отбыть в старую квартиру, навсегда забыть о роскоши и довольствоваться лишь ежемесячными подачками.       Так как отцы были прочно связаны бизнесом, управленческими делами, а также являлись родственниками, то и детям ничего не оставалось, как сблизиться и завязать своеобразную мажорскую дружбу. И если Вадим и Влад, как двоюродные братья, быстро нашли друг в друге много общего, то Евгения, сестра Влада, испытывала к их совместному времяпрепровождению брезгливое отторжение, о чём открыто заявила как самим мальчишкам, так и родителям, предпочитая бессмысленному и не всегда законному праздному времяпрепровождению более интересные увлечения. И пусть иногда они стоили равнозначно крылу авиалайнера, от них, по крайней мере, в отличие от развлечений братьев, никому не было вреда.       Те же к своим семнадцати годам уже успели перепробовать не только феерическое разнообразие спиртного и имеющейся в свободном доступе дури и перепортить неимоверное количество девчонок, но и заработать не один десяток приходов в полицию. Независимо от причины, по которой парни попадались, результат всегда был предсказуемо неизменен, и заканчивались подобные случаи всегда до противного однообразно: затравленно-виноватый вид начальника отделения, извинения сквозь зубы, лицемерно-учтивая улыбка и снова свобода. В последнее время патрульные, завидев на дороге знакомые номера агрессивно рычащих, будто насмехаясь над ними, дорогущих спортивок, стали «случайно» отворачиваться и усиленно не замечать их, чтобы не нажить лишних проблем отделению и себе лично.       — Александра! Ты сегодня сама не своя, — в очередной раз выныривая из своих мыслей, услышала буквально над ухом Ксанка. Тренер, уперев кулаки в бока, с интересом рассматривал её потуги, будто препарировал лягушку. — Это что за гард такой? Ты, как обезьяна на пальму, залезла на Сальского и уже чёрт-те-сколько времени висишь, ни туда и ни сюда.       — А я виновата, что он лось такой? — не смогла промолчать в ответ та. — Вскочил со мной вместе, как порожняком, и застыл, как шпала на морозе! — В голосе отчётливо чувствовалась обида, и Серёга так и не понял, на кого эта обида распространялась: на него, что не поддался, на Подобедова-идиота или же на саму себя, что никак не может выбраться из своего ступора.       — Ксанка! Возьми уже себя в руки, иначе соревы профукаешь подчистую! Тренировку уже запорола — смотреть тошно… Вот, ей-богу, с девчатами ставить начну, увидишь! — попытался достучаться до неё в очередной раз мужчина. — Ты чего это? Влюбилась что ли?       Если бы одноклассник не подхватил её под зад, Ксанка точно бы навернулась после этих слов, так как руки, вцепившиеся в отворот серёгиного кимоно, сами собой разжались. По залу снова прокатилась волна смешков и потонула в тихих перешёптываниях. Все почему-то с сочувствием смотрели на Серёгу, но пусть будет лучше так, чем… Дальше думать не хотелось. А дружбан и не такого с нею натерпелся, стерпит и это. Так или иначе, а тренировка сегодня псу под хвост. Ну, хоть чуток отвлеклась.       По пути домой Сальский, конечно же, не выдержал и обрушил на подругу шквал вопросов, подкрепляя их ядовитыми подколами и глупым смехом. Ксанка сначала стоически отмалчивалась, но когда Серёга поинтересовался, насколько был прав тренер, когда сказал, что она влюбилась, её терпение закончилось.       — Ты идиот?! — вызверилась она на него и огрела сумкой со шлемом и перчатками по спине. — О чём ты вообще?       — Дочь моя, я могу просветить тебя, что есть любовь. Ты хочешь эт?.. — начал, кривляясь, одноклассник, но, получив очередной ощутимый тычок в бок, замолчал, хватая ртом воздух. — Ты… смерти моей хочешь… — простонал он утвердительно и отошёл на почтительное расстояние, прокомментировав свои действия: —От греха подальше. Ты какая-то сегодня… не в себе вообще. Помолчу лучше.       — Угу, — поддержала коротко, но ёмко его желание подруга, и какое-то время они, действительно, шли молча.       — Знаешь?.. — не выдержал всё же он.       — Даже не начинай! — Ксанкиным голосом можно было убивать.       — Она вообще-то… довольно миленькая, — рискнул он закончить свою мысль, попутно зажмурив ближайший к опасности левый глаз и приподняв на автомате руку в защитном движении.       — Чё?! — Получилось намного грубее, чем могло бы быть, и Воропаева застыла на месте, сверля одноклассника почти ненавидящим взглядом. Она даже не вспомнила о том, что за такие разговоры можно и наподдать, что, конечно же, не осталось незамеченным. — Ты… головой долбанулся? — выцветшим голосом почти безразлично поинтересовалась она.       — Ксань, — примирительно заговорил он, подходя ближе и беря её за предплечье, которое несколько десятков минут назад так удобно располагалось на его шее в удушающем приёме. — Только не дерись больше, ладно? — Его заискивающий тон немного насмешил и заставил самую малость расслабиться. Ободрённый заметным потеплением, он приобнял подругу за плечи и заглянул в грустные и растерянные глаза. — Давай потрещим на площадке, а?       Ничего не говоря, Ксанка резко свернула в сторону недавно обновлённой дворовой детской площадки. Весёленькой расцветки качели мерно раскачивались от лёгкого ветерка, будто приглашая незадачливых друзей присесть, насладиться после неловкой тренировки покоем и сравнительной тишиной городского вечера, когда крики детей больше не слышны, количество автомобилей на дорогах сократилось в несколько раз, а спешащие по домам редкие прохожие старались быстрее проскочить тёмное место и скрыться в спасительных проёмах подъездных дверей. Время и обстановка как раз располагали к разговору по душам. Тем более, Ксанка поняла, что сама не в состоянии справиться с неожиданно нахлынувшим… чем-то, что умудрилось так виртуозно выбить почву у неё из-под ног.       — Мать, — вздохнув, тихо позвал Серёга. — Ну, ты, это… не кисни. Всё ж будет бэнч. Обязатель…       — Серый, — перебила его Воропаева, — вот ты тут юморишь, такой весь приколист, да? — Она резко взмахнула рукой, прерывая не успевшие слететь с губ одноклассника увещевания. — А представь, каково мне? Да, да, чёрт побери, ты прав. Всё ты правильно понял! И тренер… прав. Я сама от себя в шоке. Это… так, мать его, быстро… понимаешь?.. Быстро так произошло. И она такая… Бац! И потом этой дылде: «Женечка… сюси-пуси…» А я, как овца обос…       — Так, тпр-р-р. — Одноклассник, конечно же, догадался из витиеватых изъяснений подруги, о чём та пыталась ему сказать этаким заковыристым способом. Однако, именно то, как она перескакивала с мысли на мысль, а слова не поспевали за этими самыми мыслями, заставило его прервать эти её страстные излияния. — Подруга, тормози пока что. — Ксанка захлопнула рот и непонимающе уставилась на Серёгу, а он, потеснив её на качели, примостился бочком рядышком, облапливая возбуждённую девчонку, будто медведь, правда немного нестандартный, худой и длинный, и крепко прижимая к себе.       — Тупо, да? — Задавая этот вопрос, Ксанка выглядела настолько жалко, что Серёга, тяжко вздохнув, покрепче сжал объятья, так что у подруги даже где-то едва слышно хрустнуло. Но она совершенно никак на это не отреагировала, хотя в другое время прибила бы его за подобное обращение.       — Да у тебя же истерика, мать, — тихонько прошептал он ей в самое ухо. — Ты сейчас взорвёшься, а потом жалеть будешь. Стыдно будет, капец как. Предкам нагрубишь, чего-нить сломаешь. Давай, ты сейчас просто поплачешь и всё выскажешь, что тебя так мучает, ага?       Он уговаривал её, как добрый, всё понимающий и ко всему привыкший на своём веку доктор успокаивал бы разбушевавшегося пациента, и этот тихий голос неожиданно пролился лечебным бальзамом на измученную за день сумасшедшими мыслями душу. Будто вскрывая набрякший болезненный нарыв, распуская жёстко сжатую пружину, Ксанка вдруг всхлипнула, уткнувшись ему куда-то в подмышку, и разревелась, как самая последняя размазня. Она быстро-быстро начала говорить, не выбираясь из своего укрытия, захлёбываясь слезами, хлюпая сопливым носом, икая и всхлипывая, повторяясь и запинаясь:       — Я сама не знаю… Не понимаю я… А она такая, раз! — и шандарах меня в бок! И к этой… А меня, как током долбануло… И я стою, такая, как дура. Если б не ты…       — Ну, это понятно, — извернувшись в немыслимой позе, чтобы разобрать бормотание в подмышке, тихо отвечал Серёга, легонько поглаживая худое, немного не по-девчачьи угловатое плечо, пытаясь в юмор по привычке. — Я ж, как твой батя, просто обязан…       Но Ксанка перебила его, заходясь в ещё более горьком плаче, подвывая и сотрясаясь всем телом. Сальский замер в боевой готовности: если вдруг вся эта беда перерастёт в настоящую истерику, ему понадобятся силёнки, чтобы удержать подругу от неумышленного вандализма и сопутствующего последнему членовредительства. Площадке от обновления было каких-то пару недель, и совершенно не хотелось, чтобы отличницу, спортсменку и тэ дэ и тэ пэ Воропаеву младшую поставили на учёт за разрушенный детский городок.       — Да! Батя!.. — она отстранилась от него, с непонятной злостью глядя прямо в глаза. А потом резко замолчала, словно задохнулась, кусая дрожащие губы и отводя взгляд в сторону.       — Говори… — ровным тоном предложил он, заметив следы жёсткой борьбы на лице одноклассницы. — Не анализируй. Просто выплесни всё, что бесит. Тебе надо выговориться, а я, как всегда, буду слушать. Ок?       И Ксанка заговорила, снова прячась в своё убежище в горячей и уже влажной от слёз подмышке друга. На этот раз её рассказ оказался более внятным и связным. С пылающим от неумело и без особого желания подавляемой ярости лицом, дрожащим голосом она пересказала все свои переживания: о планах родителей сделать её бухгалтершей на металлопрокатном, о разбросанных везде фотографиях близнецов Переваловых, о стремлении предков выдать её замуж сразу же после школы, чтоб не повадно было куда-либо смыться из города, о своей тотальной неспособности разобраться в своих же желаниях и стремлениях, о не желающей отступать депрессии и о неожиданном катализаторе, изменившем в одночасье весь её худо-бедно существовавший мирок.       — Что теперь делать? — вновь всхлипнула подруга, украдкой выглядывая одним глазом. Благо, она почти никогда не заморачивалась по поводу макияжа, в противном случае сейчас была бы похожа на истинную Ханья, о которых упоминал сегодня тренер.       — А что тебе нужно делать, Воропаева? В чём гвоздь?       — Ты реально не понимаешь? Как мне смотреть родителям в глаза? Как я вообще?.. Что я, на хрен такое, Серый, а?       — Так, мать, стоп. — Серёга очень качественно изобразил непонимание. — Тебя же этот момент вообще ни в какую дугу не колыхал, так чего ты тогда взъерепенилась? Или он не волновал, пока не касался тебя лично? То есть к другим ты готова благосклонно проявить свою толерастность, а когда дело дошло до себя любимой, то ты готова потопить свой корабль, лишь бы никто не прознал…       — Да ни фига ты не понимаешь, психолог хренов! — взвизгнула Ксанка, подскакивая на месте. — Я про родителей! Они же верующие, в церковь ходят, посты соблюдают, а я…       — Воропаева, — Серёга был максимально серьёзен, — какого пня ты, сейчас на пустом месте истеришь? Давай, разберись сначала в своих тараканах, а потом будешь штандарты жечь, ок?       Подруга тяжело вздохнула, пытаясь прийти в себя, и кисло улыбнулась.       — Ты… думаешь, это несерьёзно?       — Я думаю, что тебе нужно время, чтобы во всём разобраться… в себе разобраться. — Он снова приобнял её за плечи и повёл с площадки. — Ещё даже день не закончился, а ты уже рубишь, что называется, с плеча и готова впасть в истерику, не разобравшись в ситуации.       — В истерику?.. — Ксанка возмущённо ткнула одноклассника кулаком в плечо. — Ты вообще меня слушал?       — Тебя не услышать было грех, — хмыкнул тот в ответ, но тут же стал очень серьёзным. — Насчёт предков, тут нет однозначного ответа. И я не имею права тебя настраивать против или чего-то подобное говорить… Но, если ты не хочешь себе такого большого семейного счастья, то мой совет: подавай документы в несколько ВУЗов и поступай как можно дальше отсюда. Я тоже куда-нибудь лыгану поступать. Хз, может, вернусь потом… — продолжил он на ходу размышлять вслух, а Воропаева в очередной раз поразилась, насколько совпадают, порой, их мысли.       Две высоких, худощавых фигуры, тесно прижавшись друг к другу, направились к выходу со двора. Они засиделись допоздна и, скорее всего, оба получат хорошую взбучку от родителей по приходу домой. Тонкая полоска новой луны осторожно выглянула из-за тёмных ночных облаков, освещая дорогу двум подросткам, медленно идущим по практически безлюдным улицам.