Были друзья...

Юрка готов был материть Никифорова вслух и распоследними словами. Ну вот на кой хрен ему, только что отметившему совершеннолетие, сдался этот грёбаный спортивный лагерь??? Это Виктору нечего делать в Питере летом, вот пусть и едет, раз в этом году именно его выбрали на пост исполняющего обязанности директора лагеря для юных спортсменов. А у Юры планы были вообще-то! Он хотел увидеться с дедушкой, познакомиться с его пассией — Алёной Дмитриевной, пирогов вместе напечь, в конце концов! Но тут пятикратному золотому медалисту приспичило взять в качестве вожатых всех своих знакомых по ледяной арене, и Бабичева с Поповичем тоже в этот список, естественно, попали. Как и другие несчастные, имена которых Никифоров озвучил спортивному комитету. Отмазаться можно было только одним способом — собственной смертью. У Юрки был шанс избежать добровольно-принудительных работ, так как совершеннолетним он стал только в этом году, но кто бы ещё учитывал его желания… Чёрт знает, что эта стареющая звезда фигурного катания напела Якову, но Фельцман на пару с Барановской уверенно сказали, что юному чемпиону пора бы начать передавать свой опыт молодому поколению, они не сомневаются, что он справится с этой ответственностью и бла-бла-бла. Юрка проклял Никифорова в тот самый момент, когда понял, что его отпуск в Москве на даче у дедушки, накрылся медным тазом. Но ругаться было нельзя, непедагогично, в конце концов, Юра здесь, как и Милка с Гошей, на правах вожатых, поэтому никаких матов в присутствии подростков. Уверенность Плисецкого в том, что эти самые подростки подкованы в знаниях нецензурных слов не хуже, а может и лучше Юрки, никак не успокаивала трепетную душу Виктора. Лагерь находился где-то за Питером, среди лесов и полей, куда добираться предстояло автобусом, ибо ничего другое там не ездило. После подъёма в четыре утра и пяти часов поездки в душном автобусе настроение у юного гения ни разу не улучшилось, а упало куда-то за пределы канализации. Мила с Георгием, будучи тоже без сил, не решились его трогать, молча ожидая, когда их спортивные сумки вытащат из общего багажа. После чего Виктор, на правах старшего, построил как детей, так и фигуристов, и жизнерадостным тоном, за который его захотелось убить вот прям сейчас (и плевать, куда потом труп девать!), объявил: — Дорогие ребята! Должен признаться, что в этом году наш спортивный комитет принял решение об обмене, так сказать, опытом. Вы, конечно, пока только начинающие спортсмены, пусть некоторые из вас уже входят в лигу юниоров. Но ваши вожатые, — кивок в сторону недовольной троицы, — как вы понимаете, имеют опыт общения с иностранными спортсменами. — Виктор, а можно уже перейти к сути? — вымученно улыбаясь, попросила Мила, которой хотелось пить, в душ и немного передышки. А ещё она понимала, что Юркино терпение сейчас лопнет, и лето они проведут не в лагере, а в СИЗО. Потому что девушка с чистой совестью поможет Плисецкому добить этого пафосного, не дающему людям продыху, чемпиона. — Ладно, перехожу к сути, — что-то такое Никифоров всё же прочитал на лицах тех, кто в лагерь ехать не хотел вообще, — сейчас сюда прибудет ещё один автобус, в котором находятся наши старые знакомые из других стран, а вместе с ними — их подопечные, с которыми вам предстоит научиться общаться, и дело не только в языке. Хотя и его тоже предстоит подучить. Будучи временно исполняющим обязанности директора лагеря, я объявляю этот год годом Дружбы Народов! Не успели как дети, так и вожатые переварить и усвоить речь нынешнего директора, как его слова сбылись в самом прямом смысле — подъехал здоровый, вполне себе новый автобус, из которого начали вываливаться знакомые до боли лица. — О, как я и предполагал, — эту самовлюблённую улыбочку и такой же голос, говорящий на сносном английском, ни с кем нельзя перепутать, — Виктор, ты в своём репертуаре: вместо того, чтобы сначала дать всем отдохнуть, решил обратиться с речью! — Джей, веди себя спокойнее, — одёрнула мужчину красивая девушка, выходящая следом за ним из автобуса и ведущая за собой двоих подростков. Их невероятная схожесть с Джей-Джеем ясно говорила всем знающим о том, что они тоже выходцы из семьи Леруа. Видимо, те самые брат и сестра, которые не уступали в искусстве фигурного катания Жан-Жаку и готовились побить его рекорды. Наверное, время пришло. — Вообще-то я просто предупредил о вашем приезде, — улыбаясь, Виктор подошёл к ним, — привет, Джей-Джей, привет, Изабелла. — Здравствуй, Виктор. Это Лу Леруа и Ленни Леруа, — представила детей воспитанная Изи, — мы думаем, что им будет полезно пребывание вне своей звёздной семьи. — Ты всегда была умной женщиной, Изабелла, — Виктор, лучезарно улыбаясь, приложился к руке мадам Леруа в поцелуе, — за исключением того, что вышла замуж за Жан-Жака. Пока продолжался этот обмен колкими любезностями, из автобуса повалили все прибывшие со своими подопечными. Пхичит, неустанно делающий селфи — никогда он не избавится от этой привычки, — сопровождающий троих представителей Таиланда; Эмиль Некола, как всегда, дружелюбный и приветливый, почему-то ведущий за собой только одного ребёнка; Юри Кацуки вместе с тройняшками Нишигори!.. Увидев Юри, Виктор забыл про чету Леруа и радостно устремился к жениху. Юри, хоть и явно был рад его видеть, почему-то поспешил выбраться из объятий любимого тренера, и устремился навстречу Плисецкому, у которого при виде знакомого настроение пошло вверх, и он тоже поспешил поздороваться. К тому же на последних соревнованиях стало вполне ясно, что теперь их отношения можно назвать даже дружескими. — Юрио! Как хорошо, что ты здесь! — по-английски воскликнул японец, подбегая к Юре. Тот даже искренне улыбнулся, видя, что ему, с его омерзительным характером, действительно рады. — Привет, Кацудон, — в своей давно привычной манере поздоровался Плисецкий, — не поверишь, но я тоже рад тебя видеть. — Юрио, мне надо тебе кое-что сказать… Виктор, не сейчас! — краснея, Юри отпихивал своего суженного, активно лезущего обниматься. — Мне нужно поговорить с другом! — Вы ещё успеете всё обсудить, — Виктор и не собирался успокаиваться, — вечером, по традиции лагеря, будет костёр, где можно будет вволю наговориться… А я очень по тебе соскучился! Юра спокойно ждал, пока парочка разберётся с расстановкой приоритетов, иногда поглядывая на выходящих из автобуса людей. Ему действительно не хватало такого друга, как Кацудон, и его давно не раздражали доброта и скромность последнего; он оказался хорошим слушателем и очень гостеприимным хозяином, каждый раз после совместных соревнований приглашая Юрку в Хасецу на пару недель. И Плисецкий точно знал, что Юри делает это не столько от излишков правильного воспитания, а столько из-за того, что действительно хочет чуть дольше пообщаться с другом, с которым они явно увидятся ещё нескоро. С Виктором они по-прежнему были помолвлены, но не спешили со свадьбой, так как Юри не хотелось пока переезжать в Россию, а Виктор точно был не готов остаться в Японии насовсем. Ему нравилось там гостить, но после двух месяцев он очень патриотично хотел обратно в Питер. Женихи старались не ругаться из-за этого, однако совсем без ссор не получалось. Юрка давно признал, что эти двое подходят друг другу, как никто другой, поэтому был уверен, что, в конце концов, вопрос с местожительством как-нибудь разрешится. Тем временем, из автобуса выбрались близнецы Криспино, и Милка с Гошей наконец-то отмерли и кинулись навстречу итальянцам. Гошка питал слабость к Саре, а Мила очень надеялась, что, в конце концов, Мишель перестанет зацикливаться на сестре и почувствует влечение к другим девушкам. Поскольку эти двое представителей России нравились Мишелю, то он не возражал против общения с ними; к тому же Саре тоже было комфортно с обоими. Поэтому сейчас они вчетвером стояли и болтали, к всеобщему удовольствию; близнецы представляли друзьям своих подопечных, которых привезли из Италии — троих мальчиков и одну девочку. Юрка ухмыльнулся. Возможно, это лето будет всё же не настолько отвратительным. Наконец, всё же донеся до Никифорова свою позицию, Юри вырвался из жарких объятий и очень быстро заговорил: — Прости, что не предупредил раньше, но я не знал, что ты здесь будешь, Виктор мне ничего не сказал, — японец по старой привычке замялся, но затем всё же собрался с духом: — общем, с нами приехал… Однако Юра уже понял, что пытался донести до него Кацудон. Из автобуса, сразу же следом за Си Гуанхуном и его двумя подопечными, спускался Отабек Алтын, представитель Казахстана. Плисецкий едва успевал дышать. Он никогда не умел и не считал нужным скрывать свои чувства. Он открыто любил, ненавидел так же открыто и считал синонимами понятия «политкорректность» и «лицемерие». От колючего и взрывного подростка в нём всё ещё осталось очень многое, но если раньше он, обматерив Никифорова, сбежал бы из этого трижды проклятого лагеря, то сейчас Юра в должной мере осознавал чувство ответственности. Поэтому, едва казах поймал его взгляд и приветливо кивнул, Юра немного резко кивнул в ответ и отошёл к чете Криспино и своим соотечественникам. Да, он не хотел ехать сюда. Да, как выяснилось, предчувствие его не подвело. Да, больше всего ему хотелось никогда не видеть казахского фигуриста с задумчивым лицом и завораживающими глазами. Но он останется. Он сделает то, чего от него хотел Виктор, когда против воли затаскивал в эту летнюю мясорубку под названием «спортивный лагерь». Он сделает вид, что его ничто и никогда не связывало с Отабеком Алтыном, кроме встреч на соревнованиях и неформального общения. Он справится с этим. Потому что если нет, то никто по-прежнему не будет воспринимать Юрия Плисецкого всерьёз. Он для всех останется пятнадцатилетним подростком, тонкой-звонкой Русской феей с вульгарными манерами и речью гопоты. До самого вечера Юрка был занят. Его поселили в домик с Милой, и он был безмерно благодарен ей за то, что она не задаёт идиотских вопросов и не лезет в душу. Из представителей самых разных стран Виктор, вняв глухим мольбам, приставил к ним таки подопечных Криспино, что полностью устраивало всех. Теперь им предстояло активно общаться с итальянцами и постараться суметь подружить свой отряд и европейских гостей. Витя предпочёл работать с Георгием, что, собственно, тоже было неудивительно, и своих подопечных, разумеется, свёл с тройняшками Нишигори. Так он постепенно создал несколько команд, которым, естественно, предстояло и соревноваться между собой. Казахская команда, которая знала русский на уровне носителей, была смешана с представителями канадской семьи Леруа; Юрка, услышав об этом, испытал нечто вроде злорадства, но никак не прокомментировал. Далее последовали стандартные процедуры вроде знакомства, распаковки барахла, обеда и прочих ничего не значащих мероприятий. Вся движуха должна была начаться на следующий день, а вечером Виктор объявит, чем именно они будут заняты всё лето. Юрка максимально загружал голову о предстоящих буднях, лишь бы не думать о том, с кем именно по соседству он проведёт следующие два месяца. Была середина июня, в середине августа он мог покинуть лагерь и уехать в Москву. Виктор торжественно пообещал его не задерживать, если Плисецкий не разочарует его за время работы. Юра не умел общаться с людьми, с молодёжью и детьми в частности. Он пообещал себе, что научиться. Что станет если не самым лучшим вожатым, то, по крайней мере, дети не будут от него шарахаться, и, возможно, он сможет понять их. Врать себе можно сколько угодно. В глубине души фигурист понимал, что свою взрослость стремится доказать вовсе не Никифорову и не Якову с Лилией, не любимому дедушке и не товарищам по катку. Неделя, начавшаяся столь неординарно, продолжилась в бешеном ритме, и времени на страдания не осталось совсем. Юра трудился и выкладывался так же, как на льду, когда выиграл своё первое золото. Он занимался с ними спортом, учил английский и итальянский, играл, следил за режимом питания, водил в медпункт; не навязывал своё общество, но если у воспитанников появлялись вопросы, всегда находил время на то, чтобы ответить и что-то разъяснить. Через десять дней к нему подошёл Виктор и похвалил. Мила и Гоша начали смотреть с уважением, Юри сиял и откровенно гордился прогрессом своего друга, близнецы Криспино признались, что их маленьким подопечным очень нравится такой вожатый и они благодарны Виктору за то, что итальянцев он прикрепил именно к Юрию Плисецкому. Тот знал, что, помимо его близких, за ним молча наблюдают абсолютно чужие глаза. Наблюдают, но пока остаются в стороне. Спустя три недели Юра, вечером уложив спать детей и проследив, чтобы и Мишель с Сарой не сбивали режим своим Марко, Джорджо, Маттео и Джемме, предупредил Милу, что на вечерний костёр не пойдёт, а немного пройдётся в одиночестве. Всё же отдыхать от людей ему иногда требуется. Видя, какую титаническую работу Юрка проделывал всё это время, Мила удивилась лишь тому, что тот попросил об одиночестве только сейчас. Парень, ощущая себя почему-то дико взрослым, отправился через лес, отыскав тропу, что вела в ближайшую деревню. Понимая, что вовсе не против пройтись, Юра пошёл по уже изученному маршруту — в деревню, где находился единственный в округе магазин, куда каждый из вожатых бегал по очереди, исполняя заказы остальных. — Привет, Юра, — Отабек вырос посреди тропинки неожиданно. Было новолуние, и, скорее всего, казах как раз возвращался из той самой деревни, а Юра просто не заметил его. Пожав плечами, Плисецкий обошёл препятствие и неспешно направился дальше. Однако Отабек вдруг тихо спросил, не пытаясь, к счастью, перейти к физическому контакту: — Юра, почему ты избегаешь меня? Мы же были друзьями. — Были, — кивнул в ответ Русский фей, — но потом мы пришли к выводу, что из меня хреновый друг, общаться со мной невозможно, и вообще разбираться с чужими гормональными заморочками — не твоя забота. Я тебя прекрасно услышал. В чём проблема теперь? — Я понимаю твою злость, — вздохнул Отабек, — наверное, мне не следовало тогда так резко всё обрывать, но… — Почему же? — Юра даже нашёл в себе мужества усмехнуться. — Ты всё сделал правильно. Поверь, все мои приятели по катку были целиком и полностью на твоей стороне, подтвердив теорию о том, что у меня нет, и не может быть друзей. Кацудон, правда эту теорию опровергает, но он вообще не от мира сего. Отабек прекрасно понимал, что всю ситуацию, которая произошла между ними два с половиной года назад, Юра не стал бы доносить до общественности. Так, отмахнулся парой общих фраз, да и заткнулся на этом. Тихий, упорный, сдержанный и мужественный Отабек Алтын, так изящно и просто пришедший ему на помощь в Барселоне, произвёл впечатление на неподготовленного к таким поворотам Юрку. Прогулка на закате, затем — объяснение в том, что их знакомство было давним, но Юркой незамеченным; «глаза воина», произнесённое спокойным голосом, и под конец — предложение дружбы. Мозги Плисецкого переклинило от всей ситуации в целом, так сильно напоминавшей столь нелюбимые им ромкомы. Хотя, возможно, и одной третей от неё было бы достаточно, чтобы чердак у никогда не влюблявшегося Юры снесло к чёртовой матери. Полгода продолжалось их общение. Телефон, скайп, соцсети, и один раз Юра был приглашён погостить в Казахстане. Он смог прилететь только на три дня, но был бесконечно счастлив увидеться с Отабеком вживую. Затем он позвал друга нанести ответный визит в Москву, и вот тогда-то их дружбе пришёл звездец. Юра решил рассказать о своих истинных чувствах казаху. На взаимность он не очень рассчитывал, но точно не ожидал, что его чувства не воспримут всерьёз. Отабек, как обычно, был достаточно сдержан. Он сообщил Плисецкому, что никакой влюблённости нет, а это у него по малолетству гормоны расшалились. Что Юра вряд ли способен сейчас на что-то настоящее, пока его организм активно занят половым созреванием. И что навряд ли Русская фея отдает себе отчёт, насколько трудно такому мужчине, как Отабек, из традиционной семьи, с консервативными понятиями и соответствующей культурой, даже подумать об отношениях с юношей. К тому же представителем другой страны и едва получившему паспорт. — Когда успокоишься — звони, я буду на связи, — закончил Отабек и покинул квартиру Плисецких. А Юрка остался, ощущая, как на душе образуется дыра. Он никому не рассказал о том, почему их тёплые отношения так резко оборвались. Никто не знал, через что проходил Русский фей, каждый день выплёскивая свою боль на льду, заставляя своё разбитое сердце жить дальше. Со всеми бывает, не у тебя одного первая любовь оказалась неудачной, ничего, все справляются, и ты справишься!.. Отабеку он так и не позвонил. Сказать ему было нечего. Да и сейчас ничего не изменилось. Им всё ещё нечего сказать друг другу. — Не знаю, что ты там решил, — произнёс Юра, — но я в полном порядке, тебе не стоит беспокоиться. — Мне кажется, ты был не рад, увидев, что я тоже приехал в этот лагерь. — Тебе показалось, — ровно отозвался парень, — на самом деле мне всё равно, здесь ты или где-то ещё. Решив, что разговор закончен, Юра отправился дальше по тропинке, надеясь, что бешено стучащее сердце его не выдало. Ему не было всё равно. Но Отабеку Алтыну нельзя знать об этом. Потому что меньше всего гордому Юрию Плисецкому, двукратному олимпийскому чемпиону, нужна была жалость. И неважно, от кого бы она исходила. Отабек, не двигаясь с места, смотрел в ту сторону, где скрылся Юра. И всем существом ощущал, что в этой жизни упустил что-то важное. Один из классиков вложил в слова своего героя очень хорошую фразу: «Трусость — один из самых страшных пороков». И казах бы сейчас смиренно подписался бы под каждым словом. Струсил, отказался от друга, прикрылся правильными словами, ранил чужие чувства… И сейчас он смотрел вслед потерянной первой любви, обладавшей несгибаемой силой воли и глазами воина. И мучительно задавал себе один вопрос: «Разве оно того стоило?»