***
4 июня 2024 г., 16:10
Англия встречает Торфинна воспоминаниями. И все они до единого — об Аскеладде. Их бессчётные поединки, редкие настоящие разговоры, поле боя, где они всегда стояли бок о бок и прикрывали друг другу спины, хотя считались заклятыми врагами, едва уловимый запах моря и вина, всегда ему присущий, но больше всего — его льдисто-голубые глаза, такие пронзительные и ясные, всегда разжигающие пламя внутри, а после — внезапно потухшие под гнётом смерти.
Спустя одиннадцать лет, проведённых рядом с ним, ненависть Торфинна уже не была единственной вещью, которая заставляла его раз за разом спасать Аскеладда. В какой-то момент ему стало не хватать голубых глаз в поле зрения, хотя когда-то он избегал их грабящего душу взгляда. Торфинна всегда до костей пробирал тот факт, что Аскеладд знал его как облупленного, а сам Торфинн не знал о нём ничего. Об Аскеладде вообще никто ничего не знал — и даже Бьёрн, как потом оказалось.
Но в один день Торфинн узнал сразу всё.
Он закрывает глаза, и вместо бескрайнего синего моря под полуденным палящим солнцем видит зиму в самом её разгаре: снег крупными хлопьями падает с тёмного неба, при каждом выдохе изо рта валит пар, кончики пальцев покалывает на морозе, но в груди ему жарко, ведь всё кипит от отчаяния. Поединок закончился, Аскеладд давно ушёл, а всё естество Торфинна до сих пор замирает при мысли о том, что тот убил собственного отца.
Торфинн и не помнит уже, сколько часов пролежал там, в снегу, проклиная Аскеладда и — больше всего — самого себя.
Ни за что тогда Торфинн не признал бы, что его одержимость местью тесно переплеталась с привязанностью. Аскеладд не был хорошим человеком, но он был единственным, на кого Торфинн мог тогда равняться. Не раз он замечал, что во многих ситуациях мыслит и действует так, как это сделал бы Аскеладд.
И не сказать, что это скверно отражается на его жизни.
Наверное, в тот период его жизни Аскеладд был единственным хоть сколько-нибудь приближенным к тому, чему наставлял его отец. Тогда Торфинн не придавал этому значения — точнее, не хотел придавать, не желал видеть Аскеладда кем-то большим, нежели просто безжалостным, бездушным убийцей.
Торфинн не хотел видеть в нём человека. Такого же смертного и уязвимого, как и все остальные.
Не хотел — а, быть может, и просто не мог. Аскеладд всегда казался ему непостижимым, недосягаемым, как заветное желание, которое — ты знаешь сам — никогда не сбудется.
Торфинн перекатывает на языке вкус солёного морского воздуха. Море тоже очень напоминает Аскеладда.
Без него Торфинн никогда бы не узнал, насколько жесток мир на самом деле и не ощутил бы потребность это изменить. Он не научился бы обуздывать свои эмоции. Никогда не понял бы то, о чём говорил ему отец. В конце концов, он не стал бы самим собой — не стал бы настоящим воином.
И, наверное, поэтому Торфинн мог бы — хотел бы — сделать для него кое-что.
***
— Давно же я здесь не был. Торфинн глубоко вдохнул; запах влажной земли и каких-то цветов ударил ему в нос. Уэльс запомнился Торфинну густыми туманами, постоянно спёртым влажным воздухом, резкими спусками и подъёмами, суровыми, величественными скалами и необъятной красотой. Наверное, Аскеладд отчасти запомнился ему таким же. Именно поэтому у него не осталось сомнений — Аскеладд действительно был уроженцем Уэльса. С одной стороны грязная датская кровь, а с другой — благородная валлийская. И они обе смешались в одном человеке. Аскеладд всегда был комком противоречий для Торфинна. Непостижимой загадкой, какой-то сложной головоломкой, которую даже не хочется браться решать. И вот впервые ему действительно захотелось. — Значит, ты тот самый парень, что был в подчинении у Аскеладда и охранял нынешнего короля Дании? — с явным недоверием обратился к нему Грациан — уже совсем старик, но ещё живой. — Да, я Торфинн, Торфинн Карлсефни, сын Торса. — он слегка поклонился. — Я здесь, чтобы почтить его память. Грациан удивлённо приподнял бровь. — Кто? Ты? Какой-то грязный датчанин? Торфинн сдержал печальный вздох. Да, следовало ожидать, что никто здесь не будет с ним церемониться. — Да, если вы позволите. Мне больше не к кому обратиться за этим. У Аскеладда никого не было. Признавать это вслух оказалось сложнее, чем думал Торфинн. Он вдруг почувствовал себя предателем, как будто беспечно поведал то, что Аскеладд тщательно скрывал на протяжении всей жизни. Старик был одинок. Просто страшно одинок. Как же много жестоких и одиноких людей в этом мире. — У него нет могилы. — спустя минуту молчания наконец ответил Грациан. Торфинн задержал дыхание. Он знал это. Почему у него так сжалось сердце? — Я мог бы… — «похоронить его» — хотел сказать Торфинн, но не сумел. — Мне бы только знать, где. Грациан покосился на него и вздохнул. — Никогда не думал, что почтить память Аскеладда захочет тот, кто желал ему смерти. О, Торфинн тоже никогда не думал.***
Торфинн никогда не чувствовал себя настолько неловко, как тогда, когда встал рядом с могилой Лидии. Отчасти он уже жалел, что всё это затеял. Его не покидало чувство, будто он вывернул душу Аскеладда наизнанку, вторгнулся в нечто личное, чересчур сокровенное. Но кому, как не Торфинну, было делать это? Хотя, наверное, при таких обстоятельствах, будь Аскеладд ещё жив, Торфинну бы знатно от него досталось. Почему-то это вызвало слабую улыбку на лице. — Я уверен, что Аскеладд ничего бы так не хотел, как быть похороненным рядом со своей матерью. — сказал Грациан. Торфинн едва разбирал его слова — они стояли высоко в горах, ветер трепал волосы, задувал в уши и под одежду, заставляя жмурить глаза. Торфинн долго стоял там и с тяжёлым сердцем прокручивал в голове самые горькие года своей жизни. Грациан давно ушёл, а Торфинн продолжал вслушиваться в шум ветра, будто сквозь его завывания мог услышать знакомый до боли голос. Такой родной голос.***
Могильный камень был холодным и бездушным, но имя, начертанное на нём, придавало ему смысл. Торфинн стольких уже похоронил. Слишком часто, стоя над чьей-то могилой, он задавался вопросом, а заслуживал ли жизни он сам? Не должен ли был сам Торфинн лежать где-то там, глубоко под землёй, не видеть, не слышать, не чувствовать и не дышать? Наверное, Аскеладд не хотел бы, чтобы на его могиле кто-то лил слёзы. Торфинн и не лил. Только иногда закрывал глаза, потому что их неприятно жгло из-за сильного ветра. Да, именно из-за ветра. Наверное, единственное, чего Торфинн так и не узнал — его настоящее имя. Поэтому он смог высечь на камне только «Аскеладд». Ему правда не следует так сожалеть об этом. Вряд ли он когда-нибудь вернётся в Уэльс. Он чувствует себя здесь лишним, неправильным, будто попавшим сюда по нелепой случайности. Он никогда не был близок с Аскеладдом, но каким-то образом тот стал ему родным. Это было неправильно и странно, но в то же время так очевидно и непреложно. Торфинн никогда не встречал человека, хотя бы отдалённо похожего на Аскеладда. Спустя столько лет тот кажется ему каким-то нереальным — мифом, легендой, сказкой — но вот Торфинн стоит здесь, на его могиле, с осознанием того, что некто вроде него когда-то действительно существовал, и что сейчас он жив только в его воспоминаниях. Торфинн долго размышлял, что мог бы сказать ему. В голове было столько мыслей, но ни одна не формировалась в нечто конкретное — его голова вмиг оказывалась пустой, стоило только попытаться произнести что-то вслух. И лишь сейчас, высоко в горах, на рассвете, вместе с солнцем, едва проснувшимся, только начавшим новый день, с буйным ветром в волосах, с холодом, царапающим лёгкие с каждым вздохом, со стучащим в висках сердцем и, как ни странно, теплом, рвущимся наружу сквозь грудную клетку, Торфинн тихо прошептал: — Спасибо.
