Дождливый день в Петербурге

Rain came pouring down When I was drowning, that's when I could finally breathe And by morning Gone was any trace of you, I think I am finally clean Taylor Swift — «Clean»

В тот день дождь шёл практически без остановки. Санкт-Петербург был как никогда уныл и хмур, точно так же, как и его жители. Свинцово-серое небо затянули тёмные тучи, где-то вдалеке слышались оглушительные раскаты грома. Тяжёлые холодные капли барабанили людям в окна, как бы прося, чтобы их впустили, а мокрые дороги были сплошь покрыты лужами. Обыкновенная картина: потускневший, промозглый город, опустевшие улицы — почти все люди попрятались по домам, чтобы не промокнуть. Изредка немногочисленные прохожие угрюмо шлёпали по лужам, стараясь побыстрее дойти туда, куда им нужно. Пряча лица в капюшонах, раскрывая над головой цветастые зонтики — единственное, пожалуй, яркое пятно в этой абсолютно обесцвеченной картине — люди спешили кто куда — на автобусные остановки, к станциям метро, под широкие козырьки домов — куда угодно, лишь бы спрятаться от пронизывающего северного ветра и жуткой мороси. Среди всей этой круговерти дождевиков, зонтиков и утеплённых курток с капюшонами отчётливо выделялся человек, разгуливающий в такой ливень в одной белой хлопковой рубашке, без какого-либо намёка на зонтик или что-то подобное. Оглушительно смеясь на всю улицу, Сергей Разумовский — а это, несомненно, был он — с никому не ясным энтузиазмом подставлял ладони под холодный поток дождя и долго-долго смотрел в небо, позволяя каплям стекать по его бледному лицу. На улице он был не один. Олег Волков стоял под козырьком жилого дома чуть поодаль, с усмешкой, не то саркастичной, не то полной обожания, наблюдая за Разумовским. Тот радовался, словно ребёнок, заливаясь восторженным визгом каждый раз, когда ему за шиворот попадала вода. — Замёрзнешь и простудишься, Серый! Домой пойдём, — со смехом в голосе позвал Олег, держащий в руках плащ, который Серёжа наотрез отказался надевать. — Ты ничего не понимаешь! Ты посмотри на это, нет, ты только посмотри… — широко раскрыв глаза, Разумовский закружился вокруг себя, с жадностью всматриваясь в залитые водой улицы. Олег лишь покачал головой. И угораздило же его влюбиться в этого чудика. Немного погодя Волкова всё же оторвали от его безмолвного созерцания: Разумовский, подбежав к нему, схватил его за руку и потащил прямо под косые струи нещадно хлещущего дождя. Несмотря на все его протесты, Серёжа не унимался. Олег не помнил его настолько счастливым — глаза сияют живостью и интересом, тело словно стало легче, подвижнее, он не останавливался на секунду, даже непривычно было видеть его настолько расслабленным, свободным от всего, что его мучило. На какое-то мгновение он был наконец-то просто Серёжей , не ведущим программистом России, не показушно обаятельным бизнесменом, умело проворачивающим любые сделки, не задушенным страхом сумасшедшим, сбежавшим из лап хищного доктора Рубинштейна… Нет, просто Серёжей, наивным и добрым. Таким, каким он был всегда. Волков откровенно любовался им: пряди рыжих волос растрепались, потемнели от воды, лицо — открытое и светлое, не обременённое ничем совершенно, глаза синие-синие, светятся прямо-таки и голос такой звонкий и хрустально-чистый, а тонкие пальцы железной хваткой держат Олега, утягивая его за собой… Олег повиновался. Конечно, повиновался. Притянул к себе, ближе, ближе… Убрал с лица мокрые волосы и поцеловал, наплевав, что кто-то мимо мог пройти и заметить их. На улице не было ни души, поэтому им никто не мог помешать. Пустые переулки и подворотни, пробирающий до самых костей ливень и двое счастливых идиотов, не удосужившихся с собой даже зонтик захватить. Такая картина Волкову нравилась куда больше, чем переполненные хмурыми, суетящимися и вечно куда-то спешащими людьми проспекты Петербурга. Под поцелуями и прикосновениями Олега Серёжа плавился, словно под жарким июльским солнцем. Податливый и мягкий, изящный до невозможности, где-то в глубине сознания наверняка думающий о том, насколько же это романтично — целоваться под дождём, прям как в книгах старых, или в мелодрамах, которые он украдкой смотрел на ноутбуке, когда никто не видел. Олег не мог остановиться, целовал и думал о том, какое же сокровище ему было подарено. Драгоценное, хрупкое, охранять приходится, а то мало ли найдётся желающих и себе забрать кусочек… Оторвавшись наконец от губ Разумовского, который, кажется, мог бы простоять под проливным дождём еще целую вечность, а может, и больше, кто знает, Волков улыбнулся и шутливо закатил глаза: — Плащ хотя бы надень, заболеешь ещё, а лечить тебя кому? Мне, кому ж ещё… — пробормотал Олег, оглаживая пальцами щёки Серёжи. — Нельзя тебе болеть, Серёж, никак нельзя. Промокший насквозь Разумовский, доныне стоящий в одной только рубашке, которая неприятно к телу липла, нарочито обиженно вздохнул и принял из рук Волкова плащ. В нём и правда было намного лучше, но Серёжа был слишком уверен в своей правоте, чтобы это признать. — Я так люблю дождь, Олеж… — сказал он мечтательно. Он часто об этом говорил, о том, как дождь его будто бы освобождает, как будто на душе легко и чисто становится. Чувство, которого всегда катастрофически не хватает. — Знаю. Знаю, родной… дождь — это хорошо, да?.. — тихо откликнулся Волков, чьи руки покоились на его плечах, не желая никуда его отпускать. Разумовский молча кивнул. Приятно, что Олег пытался его понять, пусть тому и не удавалось полностью прочувствовать прелесть дождливой погоды. Для Волкова ведь это было лишь причиной остаться дома на подольше и наблюдать за буйством стихии из окна. Олег мягко потянул Серёжу за собой в сторону дома. Им предстояла небольшая прогулка по скользким и промозгло-серым улицам Санкт-Петербурга. Людей по-прежнему было немного, изредка показывались молодые мамочки с детьми, которые, прямо как до этого Разумовский, бодро прыгали по лужам в смешных резиновых сапожках, а затем получали нагоняй от родителей за испачканную одежду, которую мама «всю ночь стирала, а ты взял и промочил всё!». Волков и Разумовский негромко переговаривались на пути домой. Дождь всё не прекращался, лишь иногда ненадолго затихал, а потом снова начинал лить с новой силой. Добравшись до квартиры, Разумовский первым делом направился переодеваться, в то время как Волков, набросив Серёже на голову маленькое махровое полотенце, стал бережно сушить его волосы, которые, пожалуй, промокли даже сильнее, чем тонкая-тонкая рубашка.