Восемьсот лет - долгий срок

       Се Лянь раздражённо отбросил свиток, проводя дрожащими ладонями по лицу. Все это время Хуа Чэн пристально наблюдал за ним с их ложа, не решаясь ничего сказать. Неожиданно бог вскочил из-за стола, щелкнул пальцами, вмиг сменяя ночные одеяния на полноценные, чего он, вероятно, не делал со времён Сяньлэ, а после направился в сторону Хуа Чэна, и тот, по правда говоря, ожидал, что божество поцелует или нежно обнимает его перед уходом, но каков же был шок, когда Се Лянь лишь схватил Жое, скрутившуюся на подушке, и направился к выходу. И тут Хуа Чэн не выдержал.        Се Лянь вел себя странно всю последнюю неделю. Он легко раздражался, отвешивал едкие комментарии, а трём богам в небесной столице и вовсе в лицо высказал всё, что накипело за прошедшие годы. Кое-кто утверждал, что слышал, как Его Высочество сквернословит себе под нос. И никто не знал причину. Демоны, как и боги, сторонились Се Ляня, опасаясь, что могут его прогневать, и навлечь на себя беду в виде градоначальника. Но как позже оказалось - это было не самым страшным из зол. Гнев Се Ляня оказался сильнее, и демоны сполна его вкусили.        Когда супруги прогуливались по улицам, демоны, в основном, сторонились их, по крайней мере теперь. Бог был явно не в духе, а градоначальник вместе с ним, ведь чтобы не пытался сделать Хуа Чэн - ничто не могло поднять настроение его дражайшему супругу.        Но всё же находились смельчаки, что осмеливались предложить свой товар или попытаться развеселить пару. Ни у кого не получалось. Не было абсолютно никакого результата. Но это до тех пор, пока один демон, судя по всему преступник, повешенный за его деяния, не выкрикнул во всеуслышание:        — Дядюшка Се! Дядюшка! Что ж вы такой грустный и недовольный? У вас такое лицо, словно вашу дражайшую дочь опорочили и убили чуть ли не у вас на глазах! Ну правда ведь, ничего ведь не случилось! — в это же мгновение Жое слетела с запястья хозяина и крепко обвилась вокруг шеи демона, другим своим концом обвиваясь вокруг балки чайной, а после начала крепко сжимать шею демона, не останавливаясь даже тогда, когда на всю улицу прогремел ужасный хруст, и демоны уже тогда в ужасе дрожали, и даже Хуа Чэн не знал, что ему делать, но Жое продолжала сжимать чужую шею, а потом случилось и вовсе то, что поразило всех присутствующих - Жое уничтожила демона даже без праха!        Демон растворился, а лента покорно вернулась на чужое запястье, и пока демоны в ужасе и шоке смотрели на бога, точно так же как и сам Хуа Чэн, Се Лянь лишь раздраженно фыркнул, а после поднял темный взгляд на толпу демонов, столпившеюся вокруг их с мужем, но ничего не сказал. Вместо этого он молча направился к выходу из города, оставив шокированного Хуа Чэна позади. И лишь перед тем, как пропасть из виду, он сказал, тихо, но из-за оглушающей тишины на улице голос бога звучал как раскат грома в солнечный день.        — Никогда не смейте говорить что-то о моей дочери, — и сказанное повергло всех в еще больший шок, ведь у божества была горячо обожаемая дочь!        Хуа Чэн опомнился лишь через полчаса, и кинулся за своим божеством. Се Лянь расположился у реки, находящейся в сотнях ли от призрачного города. И как бы Хуа Чэн не пытался его расспросить о произошедшем и таинственной дочери - получил лишь один ответ.        — Тебя это не касается, Сань Лан, — грубо выплюнул Его Высочество, посла чего молча ушёл, на сей раз уже на небеса, по всей видимости работать, оставив Хуа Чэна отходить от шока и болезненных воспоминаний о том, что он уже был свидетелем такого Се Ляня, и он помнил, что этому поспособствовало, и если и был он в чем-то уверен, так это в том, что та девочка уже была мертва.        Но слухи ползли быстро, и так уже на следующий день вся небесная столица обсуждала таинственную дочь сильнейшего бога, бывшего мусорного бога, дважды изгнанного с небес. И закончилось это плохо.        Один из богов войны, то-ли невероятно смелый, то ли невероятно дурной, решил подойти к Се Ляню и напрямую спросить о том, что это за дочь и почему божество никогда о ней не упомянало, но дальше было больше, переступив порог хамства он беззастенчиво спросил о том, от Хуа Чэна ли она, и кто из них выступал в роли матери! Драки избежать не удалось, хотя , по правде говоря, это даже дракой назвать было нельзя! Так! Избиение одного наглеца без сопротивления! Наглый бог и рядом не стоял с Его Высочеством наследным принцем Сяньлэ, поэтому богу ничего не стоило выбить из него дурь. В какой-то момент боги начали переживать, как бы он не убил идиота, навлекшего на себя такую беду! Тут то и вмешался Лан Цяньцю - печально известный ученик Фан Синя, который и был Се Лянем. Юноше хватило нескольких тихих слов, расслышать которые не удалось, чтобы божество тут же бросило мелкого божка, как собака, надоевшую кость, и покорно поплелось за своим бывшим учеником, скрывшись в чужом дворце до конца дня.        Хуа Чэн схватил супруга за руку, вызывающе смотря на него.        — Ваше Высочество, — начал Хуа Чэн, но тут же подавился воздухом, видя, как его муж закатил глаза. — Се Лянь, с тобой что-то происходит, и я переживаю! Гэгэ! Молю, расскажи мне что случилось, чтобы я мог это исправить! — последняя фраза была ошибкой, ведь в это же мгновение Се Лянь выдернул свою руку из чужой хватки, со злобой и раздражением смотря на Хуа Чэна, что могло убить его прямо здесь и прямо сейчас в четвертый раз.        — Исправить ? — голос Се Ляня звучал низко, надломленно, в некотором роде даже безумно от горя, сквозящего в нём. — Как ты это исправишь, Сань Лан? Да и не слишком ли много моих ошибок приходится исправлять тебе? Это моя ошибка, моя боль и моя трагедия. Мне жаль, что я заставил тебя и остальных беспокоиться. Лучше мне переждать это одному. Я вернусь тогда, когда перестану беспокоить всех вокруг себя! — Се Лянь быстро направился к выходу, и не успел Хуа Чэн и слова вставить, как его божество уже нарисовало печать перемещения на тысячу ли, и нырнуло в открывшуюся дверь, оставляя игральные кости, которыми он мог воспользоваться вместо этого, одиноко лежащими на столе, а их первого владельца - ошарашенного и испуганного.        Фэн Синь со страдальческим вздохом уткнулся носом в ладони, качая головой.        — Я не понимаю! Почему Его Высочество так себя ведет и ничего нам не рассказывает?! Что это за дочь и что случилось, раз он безжалостно убил демона, что посмел о ней заикнуться! — Фэн Синь застонал от разочарования, оторвал нос от ладоней и робко взглянул на Му Цина и Хуа Чэна, и эта картина заставляла невесело усмехнуться, ведь кто бы подумал, что два печально известных генерала и сам собиратель цветов под кровавым дождём окажутся за одним столом, распивая чай!        — Неудивительно, что мы не можем его понять и ничего узнать, — задумчиво сказал Му Цин, делая глоток, закатывая глаза, когда на него устремились полторы пары глаз. — Его Высочество ходил в миру восемьсот лет! Готов поспорить, что опыта у него больше, чем у нас вместе взятых, ведь пока мы маялись ерундой, не замечая как текут года за счет того, что жили в окружении бессмертных да нечисти, он жил среди людей и вкусил эти восемьсот лет так, как нам и не снилось! Того принца, которого мы когда-то знали, уже давным-давно нет, ведь он изменился, да, у него всё те же принципы, всё та же мораль, но он другой человек, который пережил столько всего, что нам и не снилось, и пытаясь понять его по старому шаблону мы ничего не добьёмся, — Му Цин вновь сделал глоток чая, с ленивым интересом наблюдая, как шестерёнки в чужих головах начинают крутиться.        — И что ты предлагаешь? — раздраженно спросил Хуа Чэн, кладя руку на дрожащий Эмин.        — Пойти к тому, кто знает Его Высочество с другой стороны, — спокойно ответил Му Цин, и глазом не моргнув на то, что Хуа Чэн угрожающе положил руку на свой дрожащий ятаган, сверкая чистой злобой в одном единственном глазу.        — К кому? — прорычал демон, терявший терпение.        — О, Небеса, ты невыносим! Да к кому угодно, черт возьми! Пэй Су, Бань Юэ! Но я говорил про Лан Цяньцю. Он был учеником Его Высочества более пяти лет, и судя по случаю на празднике середины осени, они были достаточно близки, и если кто помимо нас и должен знать о том, что скрывает Его Высочество, так это Лан Цяньцю. Кроме этого, ведь именно Лан Цяньцю увёл Се Ляня когда он избил любопытного божка прям посередине небесной столицы, и именно он его успокоил. Если уж сами не можем понять, то спросим у него, — Му Цин поставил пустую пиалу на стол, поднимаясь со своего места и стремительно направляясь к выходу, тем самым заставляя Хуа Чэна и Фэн Синя следовать за собой.        Лан Цяньцю налетел на Му Цина, стоящего на пороге его дворца, и удивленно ухнул, когда понял, что его окружили. Он спешил, а потому не заметил гостей.        — Прошу прощения, — пробормотал Его Высочество, собираясь идти дальше, но тут его схватил за запястье Хуа Чэн, крепко сжимая, с явной злобой за всё, что происходило ранее, за то, как Лан Цяньцю закопал учителя, за то, как его народ уничтожил Сяньлэ, за всё.        — Нам нужно поговорить, — прошипел Хуа Чэн, возвышающийся над юношей, но тот и бровью не повёл, лишь одним сильным рывком вырвал руку из чужой хватки, сурово смотря на незваных гостей.        — К чему разговоры? Я знаю зачем вы пришли. Рассказывать тут нечего. Во время странствий Его Высочество остановился в одной деревне, там он нашел девочку, сиротку, которую никто не хотел брать. Ей был год от роду. Он обосновался в той деревне, вырастил девочку, но однажды, когда она была уже совсем взрослая, девятнадцати лет отроду, он уехал в город, чтобы купить ей подарок к ее двадцатому дню рождения. Когда Его Высочество вернулся, то она уже была опорочена и мертва. Девочка покончила с собой, оставив отцу записку, что несмотря на то, что он примет ее любой, обезопасит и убьет всякого, кто хоть как-то к этому причастен, она так жить не сможет. Повесилась в его комнате. Сегодня прошло ровно пятьсот лет со дня ее смерти. Он на ее могиле. Я могу вас отвести туда, но если вы попытаетесь к нему подойти или поговорить, то это плохо кончится, — Хуа Чэн ошарашенно отшатнулся, сглатывая подступивший к горлу ком, а затем обернулся на генералов, что стояли в том же шоке и растерянности, но теперь все трое понимали поведение принца, и понимали почему он избил наглого бога войны, и почему убил призрака, что посмел упомянуть о его дочери, пусть и случайно.        Когда Лан Цяньцю молча пошел вперёд, все троя, так же сохраняя молчание, последовали следом, не решаясь произнести и слова, боясь, что голос их поведёт. Его Высочество, Их высочество нашел свою горячо любимую дочь мертвой в собственной комнате. Дочь, что он воспитал и любил всем сердцем, дочь, каждое упоминание о которой как соль на открытую, свежую рану, нанесенную точным клинком.        Лан Цяньцю резко остановился, упираясь ладонью в грудь Хуа Чэна, предупреждая, что дальше ходу нет. Демон хотел зарычать, броситься к мужу, горевавшему на чужой могиле, но был вынужден остаться. Принц был прав. Се Лянь не хотел говорить с ними об этом, не хотел их утешений, но это явно не касалось его бывшего ученика, что был в курсе всей истории, и что-то подсказывало, что не только этой.        Лан Цяньцю тихо, но быстро зашагал вперед, прямо туда, где располагалась могила, позади которой была красивая, широкая беседка, украшенная множеством цветов и ленточек, как и сама поляна. Но внимание в первую очередь привлекала не она, а великолепная статуя, служившая могильным камнем. Статуя эта превосходила почти все, что когда-либо были у богов, неважно у каких. Казалось, что камень вот-вот оживет, сойдет с постамента, нагнется и начнет утешать горюющего бога, нет, горюющего отца. Статуя была в виде высокой красивой девушки, с длинными волосами, доходившими ей до пят. Одета она была в длинное платье, красоте которого позавидовали бы все небожительницы. На голове у нее был венок из всевозможных цветов, но сделаны они были из драгоценностей.        Се Лянь сидел на могиле, положив голову на постамент, тихо рыдая, что-то нашептывая, останавливаясь, словно ожидая ответа, но никогда не получая его, и начиная рыдать пуще прежнего.        Лан Цяньцю молча присел рядом с учителем, аккуратно поправляя ему волосы, а после залез в мешочек Цянькунь на его поясе, медленно вытаскивая оттуда целую корзину цветов, а затем нерасторопно принявшись их укладывать на могиле и постаменте.        — Ты запомнил, — охрипшим голосом прошептал Се Лянь, что давало хоть какое-то представление о том, насколько сильно он рыдал и кричал, что даже будучи богом, чье тело восстанавливается за мгновения, он сорвал голос.        — Я запоминаю всё, что мне говорит учитель, — так же шёпотом отозвался Лан Цяньцю, продолжая раскладывать цветы.        — Спасибо.