Особенности летней рыбалки

С утра его разбудили блядские петухи. Слова «блядские» Сева сказал мысленно, потому что в их семье использование обсценной лексики не приветствовалось. Но никакого другого определения к петухам, кроме слова «блядский», он сейчас подобрать не мог, потому что эти пернатые твари разбудили его в четыре утра. В четыре, мать его, утра! Когда заливистое мерзкое пение стихло, он перевернулся на другой бок и попытался уснуть, но тут запели еще одни петухи, видимо, у других соседей, и пришлось выслушать и их тоже. На третьих петухах Сева понял, что заснуть уже не получится, и встал с кровати — злющий, как их препод по зарубежной литературе перед сессией. Поезжай на дачу к бабушке, говорили ему родители! Там отдохнёшь, говорили они! Сева, впрочем, с самого начала подозревал, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, но вариантов откосить не было, потому что родители, на которых до этого лежала трудовая дачная повинность, собрались на море. — Теперь твоя очередь, — с некоторым оттенком злорадства сказал папа, ездивший на эту недавно приобретённую дачу с самого мая. И уже изрядно от этого задолбавшийся. — А если я не хочу? — возмутился Сева. — Никто не хочет, — философски сказала мама, запихивая в чемодан соломенную шляпу. — Но у бабушки больная спина и помидоры, которые надо поливать. Всего две недели, Сев, это не так много. — Я только сессию сдал, — попытался он надавить на жалость. — И устал очень. — Вот на свежем воздухе и отдохнешь, — мстительно сказала мама и положила в чемодан стопку романов в ярких обложках. — Ты же знаешь, как говорит наша бабушка: ничего так не прочищает мозги, как физический труд. Сева хотел язвительно поинтересоваться, каким образом их бабушка, которая в жизни ничего тяжелее пробирок не поднимала, это выяснила, но вовремя захлопнул рот и промолчал. Потому что слова бабушки в их семье были законом. Как и ее желания. Доктор химических наук, профессор, обладатель кучи каких-то государственных наград, она вдруг в свои семьдесят пять решила, что хочет дачу. Дачу она хотела непременно в Новорублевке, которая была наполовину деревней с коровами, петухами и сенокосом, а наполовину — коттеджным поселком, где еще со времен Советского союза выделялись участки для всяких академиков. Бабушка подняла свои связи, мама написала несколько обращений в разные инстанции, папа со вздохом снял деньги со сберегательного счета, и у их семьи появилась дача. Не нужная никому, кроме бабушки, но кого это волновало? И вот теперь, вместо того, чтобы гулять по летней Москве и пить вино с одногруппницами на литературных тусовках, Сева вынужден проводить лучшие дни своей юности тут! Практически в заточении! Это было невыносимо. Еще и поспать не дают. Сева вздохнул, оделся, прислушался к интеллигентному похрапыванию бабушки за стенкой, которой никакие петухи не мешали, и, цапнув со стола яблоко, вышел на крыльцо. Пошевелил босыми пальцами в сандалиях и задумчиво оглядел светлеющее небо. Красота рассвета немного примирила его с ранним подъёмом, он даже попытался вспомнить какие-нибудь стихотворные строчки, которые подошли бы к этому моменту, но ничего не пришло в голову. И все равно было хорошо. Сева вышел за калитку, откусил яблоко, поморщился, потому что оно оказалось до безумия кислым, отшвырнул его в траву и зашагал к реке. В этом было что-то поэтическое — встречать рассвет у реки, наслаждаться напоенным свежестью воздухом (запах навоза не считается!) и думать исключительно о прекрасном! Сева дошел до берега, спустился вниз к самой воде, немного постоял, глядя, как заря раскрашивает воду и небо в оттенки розово-оранжевого, а потом пошел вдоль реки, отпечатывая свои следы на мокром песке у самой водяной кромки. Следы почти сразу заполнялись водой, а потом медленно исчезали. «Вот так и мы, люди, — пафосно думал Сева, продолжая идти. — Каждый из нас оставляет свой след в жизни, но каким бы он ни был, его все равно рано или поздно смоет река времени. Так было всегда и так бу…» Умная мысль прервалась внезапно и очень больно, потому что он не заметил воткнутую в песок палку и с размаху вписался в нее большим пальцем. От боли аж искры из глаз посыпались, он завыл и запрыгал на одной ноге. — Сука! — вдруг раздался чей-то очень злой голос совсем рядом. — Слышь ты, пидор, смотри, куда идешь! Ты, блядь, мою закидушку сбил! Сева испуганно обернулся: за спиной стоял парень по виду чуть старше его. Явно из деревенских, судя по потрепанной камуфляжной куртке и такому… ну… гоповатому выражению лица. Как будто сейчас закурить попросит. — Я ничего не сбивал, — тут же открестился Сева, а потом с исследовательским интересом спросил: — А что такое закидушка? Деревенский снова обозвал Севу пидором, грубовато отпихнул его в сторону и начал заново устанавливать палку, об которую тот споткнулся. Оказывается, к ней была привязана леска, а к леске — маленький колокольчик. «Это вместо удочки», — догадался умный Сева. — «Чтобы рыбу ловить». Он неловко потоптался, глядя на затылок парня, который продолжал возиться с палкой и леской. Волосы на этом затылке были темные и очень короткие, как будто под машинку стриженные — впрочем, ничего удивительного. Понятно, что барбершопов тут нет, все стригутся сами или у какого-нибудь деревенского парикмахера. Сева машинально поправил свой недавно обновленный андеркат, который, конечно, без укладки выглядел не так стильно, и светским тоном спросил: — А вы на эту палку ловите, потому что у вас удочки нет? Сидящий на корточках парень замер, причем получилось у него это очень угрожающе. Потом он медленно повернул голову и немигающим взглядом уставился на Севу. Сева нервно сглотнул и тоже посмотрел на него. На потрепанную камуфляжную куртку, на загорелую шею, резкие скулы, темно-серые глаза и три колечка в правом ухе. — Че ты сказал? — сплюнув, протянул парень, продолжая сверлить его недобрым взглядом. — Говорю, удочки у вас нет… — дрожащим голосом начал Сева, с запозданием думая, что поддерживать беседу с местным населением было не лучшей идеей. — Это мозгов у тебя нет, — отрезал парень. — Пиздуй отсюда, пока я тебе не вломил. — Ухожу, — с готовностью согласился Сева. — Все. Уже ушел. И тут же буквально взлетел по обрывистому берегу наверх, к дороге, а оттуда со всех ног побежал домой, хотя никто, ясное дело, за ним не гнался. Захлопнув за собой калитку, он еще долго стоял у забора, пытаясь отдышаться, а потом вернулся в дом, тихо прокрался в свою комнату, лег на кровать — просто так, полежать немножко! — и сам не заметил, как уснул. Когда Сева, сонный и помятый, снова выполз на крыльцо, уже вовсю жарило солнце, а бабушка сидела в огромном плетеном кресле под навесом и задумчиво курила. — Привет, — пробурчал Сева. — Горазд же ты спать, — фыркнула бабушка. — Всю утреннюю поливку проспал! Теперь вечером надо будет полить. А то пропадут все мои помидоры. Сева и близко не был ботаником или огородником, но его терзали смутные сомнения, что помидоры уже пропали. По сравнению с могучими соседскими кустами, на которых висели зеленые увесистые плоды, бабушкины питомцы выглядели жалко и только-только зацветали. Да и то через одного. — Ну вот нахрен ты их столько посадила, — ворчал Сева вечером, таская одну за другой тяжелые лейки. — На, прости, что? — приподняла бабушка бровь, прорисованную коричневым карандашом. — Зачем, — тут же поправился он. — Зачем столько? Тут же штук сто, не меньше. — Сто двадцать, — рассеянно поправила его бабушка. — Потому что Данилевский посадил сто. Должна же я утереть ему нос, особенно после того, как он забрал мое место руководителя лаборатории полимеризационных процессов. — Баб, да это сколько лет назад было? — Неважно, — отрезала она. — Такое не забывается. Сева философски подумал, что, наверное, плохое помнится дольше, чем хорошее, и даже немного погрустил по этому поводу. А ночью, укладываясь спать и долго ворочаясь в постели, он вдруг понял, что зачем-то снова вспоминает про крепкую загорелую шею в вороте камуфляжной куртки и темно-серые глаза с такими длинными черными ресницами, что казалось, будто их карандашом подвели. И вспоминает так…предметно. Вообще Сева давно заметил, что парней ему интереснее рассматривать, чем девушек, но обычно дальше рассматривания дело не шло. Ему никто не нравился в том самом смысле, ну чтобы бабочки в животе, огонь в сердце, розовый туман в голове и все такое. Ну как в стихах и романах. На первом курсе Сева старательно пытался влюбиться хоть в одну из своих однокурсниц, которые все как на подбор были красавицы и умницы, но не смог. На втором курсе Сева пытался найти себе предмет воздыхания среди парней, но тут совсем ничего не вышло, потому что никак не находился подходящий вариант. Ведь избранник Севы должен был иметь не только достойную внешность, но и близкий к нему уровень интеллекта, соответствующую начитанность и широкий кругозор. Пока этим критериям соответствовал только преподаватель литературной критики, но ему было за сорок, и практичный Сева никак не мог рассматривать его на роль того, в кого можно влюбиться. Он уже смирился с тем, что любовь не для него, и начал примерять на себя красивое модное слово «асексуал», как вдруг появился этот быдлан со своей загорелой шеей и черными ресницами! И он теперь про него думает! И не просто думает, а думает! «А руки какие у него были, помнишь? Сильные! И губы такие красивые», — нашёптывал Севе неизвестно откуда взявшийся внутренний голос. «Он деревенщина», — мысленно возражал своему голосу Сева. — «Матерится как сапожник и наверняка не прочитал в жизни ни одной книги». «Разве это важно? — рассеянно спросил внутренний голос и как бы невзначай показал Севе несколько очень неприличных картинок, где участвовали руки и губы этого парня, а вот книжки как раз не участвовали. Ни одной книжки на этих ужасных картинках не было! Сева тяжело задышал. «Я не собираюсь опускаться на его уровень», — отчаянно защищался он. — «Не говоря уже о том, что я в целом против краткосрочных романов. И вообще я спать хочу!» «Спи», — ласково сказал внутренний голос. — «Тебе же завтра рано вставать». «Зачем?» «А сам не знаешь?» Сева знал, но планировал все отрицать до последнего. Отрицал, когда проснулся в четыре по будильнику (за две минуты до пения петухов), отрицал, когда одевался и выбирал рубашку покрасивее и кроссовки вместо сандалий, отрицал, когда вышел из дома и неторопливым (на самом деле нет) шагом направился к реке. В последний момент он захватил с собой книгу Гессе «Степной волк», которую привез из города, и пока шел, изо всех сил делал вид, что планирует читать на берегу. В четыре утра, да. Ну вот такие странные люди филологи! Когда Сева дошел до места (шел он сегодня по верху, чтобы иметь возможность осмотреться), вчерашний рыбак был уже там. Только теперь у него в руках была удочка, которой он как-то странно взмахивал, словно хлыстом, и дергал туда-сюда. Сева прошел по берегу в одну сторону, потом в другую, и все это время поглядывал вниз, но парень на него не обращал никакого внимания. С одной стороны, Сева чувствовал от этого громадное облегчение (потому что вряд ли внимание этого гопника могло ему понравиться!), а с другой — смутное разочарование. Честно говоря, он представлял себе это все по-другому. Думал, что сядет на этот склон, красиво возьмет в руки книгу и будет полностью поглощен чтением, нарушая тишину раннего утра шелестом страниц. Ведь нет такого закона, запрещающего читать на берегу по утрам, верно? А там, может быть, этот обратит на него внимание, спросит, что Сева читает, а Сева скажет что ничего особенного, просто интеллектуально-философскую прозу, а сам спросит у него, как идёт рыбалка, и возможно, у них даже получится пообщаться. Правда, это по-прежнему не исключало варианта, что Сева в результате огребёт, именно поэтому он просто бродил туда-сюда, не решаясь спуститься вниз. План, где он красиво сидит с книжкой на склоне, был, к сожалению, невыполним: ночью шел дождь, глина раскисла, трава была мокрой и сесть на нее в светлых шортах было нельзя. Сева еще немного потоптался, не зная, что ему делать, а потом посмотрел на рассветное розовато-оранжевое небо и решил, что самое время сделать селфи. Он, книжка, рассвет — все вместе звучит как «очень много лайков». Сева достал из кармана телефон, встал боком, чтобы попадал в кадр его профиль, поднял книжку, чтобы было видно заголовок, попытался найти нужный ракурс, чуть отступил назад, и тут…Нога предательски поскользнулась на мокрой траве! Сева взмахнул руками, пытаясь поймать равновесие, но все же не удержался, упал на задницу и съехал вниз по глинистому склону так легко и стремительно, как в детстве со снежной горки. И конечно, по закону всех подлостей на свете, врезался прямо в этого парня и вместе с ним плюхнулся в воду. — Блядь, блядь, блядь! — непрерывно орал кто—то. И только потом Сева сообразил, что это орал он сам. Потому что парень, на которого он свалился, орал «Ебаный ты нахуй!». А еще «Спиннинг!» Но такого ругательства Сева не знал. Проморгавшись, Сева обнаружил себя сидящим в воде, а парень, который только что барахтался возле него, уже выбрался и стоял на берегу, держа в руках две каких-то тонких палки. «Это не палки, — вдруг, похолодев, понял Сева. — Это обломки того, что раньше было его удочкой». Упс. УПС! Парень перевёл на него взгляд, и вот тут Севе стало так страшно, как никогда в жизни, потому что эти тёмно-серые глаза обещали смерть. Причём не быструю, а долгую и мучительную. — Ты охуел? — тихо и опасно проговорил парень, а потом сам себе ответил: — Охуел. Я тебе что, падла, сделал? Вчера ты мне, блядь, закидушку сбил, а сегодня, сука, спиннинг поломал?! Да ты хоть знаешь, сколько он стоит?! Парень угрожающе на него надвинулся, и Сева, хоть и не умел плавать, тут же решил, что на глубине ему будет гораздо безопаснее. Он даже попытался туда сбежать, но жёсткая рука схватила его за шиворот и рывком вынула из воды. Телефон, как ни странно, так и остался у Севы в руке, а вот книжка потерялась где-то по дороге. Книжку было жалко. И вообще гораздо проще было думать про книжку, чем говорить с парнем, перед которым он сейчас так облажался. Поэтому Сева молчал и старательно отводил глаза в сторону. Ну тут его так сильно встряхнули, что у него аж зубы лязгнули, так что пришлось всё-таки открыть рот. — Мне очень жаль, — пискнул Сева. Ему правда было жаль. Понятно, что удочка — это не такая большая потеря. Ну сколько могла стоить такая удочка? Тысячу? Две тысячи рублей? Но Сева прекрасно понимал, что для деревенского парня это наверняка были огромные деньги. — Можешь подтереться своим «жаль», — рявкнул парень. — Спиннинг мне, нахуй, кто вернёт? — Я заплачу, — быстро сказал Сева. — Только у меня налички нет, так что я могу…— он хотел сказать «перевести на карту», но тут же сообразил, что у этого парня вряд ли есть карта, и сказал совсем другое: — Я могу съездить сегодня в город и снять деньги. Сниму и все привезу. Вечером. Сколько удочка стоила? — У тебя столько нет, — презрительно сказал парень. — Есть, — запротестовал Сева. — У меня повышенная стипендия, между прочим. Сколько нужно? Две тысячи? Парень молчал. — Три тысячи? — дрогнувшим голосом спросил Сева. Три у него было. Даже три с половиной было. И четыре. А вот если вдруг удочка стоила дороже (чего Сева, честно говоря, не мог себе представить, потому что это ведь просто кусок дерева с привязанной к нему леской!), то пришлось бы просить деньги у родителей, а этого бы Севе не хотелось. Слишком болезненный удар по самолюбию. А он и так чувствует себя полным ничтожеством: грязный, мокрый, с водой, хлюпающей в кроссовках, и в облепившей тело одежде. — Сколько? — повторил Сева, когда молчание слишком уж затянулось. — Какая разница, денег у тебя сейчас все равно с собой нет. — Нет. — И где гарантия, что ты их вообще принесёшь, а не пропадёшь к херам? — Моё честное слово? — робко предположил Сева. — Так себе гарантии, — опасно прищурился парень. — Других нет, — пробормотал Сева, непроизвольно сделав шаг назад, чтобы быть подальше от источника угрозы. Но парень молниеносно среагировал на это и сгреб его за грудки, притянув к себе так близко, что их носы оказались в паре сантиметров друг от друга. — Съебаться решил? Мы еще не закончили. — Да нет у меня с собой денег, — в отчаянии закричал Сева. Вернее, ему показалось, что закричал, а на самом деле еле слышно просипел. — Что я сделаю? Его трясло от страха и от того, как близко они сейчас были с этим парнем. Можно было разглядеть густые ресницы, искусанные губы, чуть отросшую щетину на подбородке… — Расплатиться можно не только деньгами, — вдруг хрипло сказал этот парень. — Сечешь? — Нет, — растерянно пробормотал Сева. — А чем? — Отсосешь мне, — полуутвердительно проговорил парень. — Ты же явно в теме, да? Едва до Севы дошел смысл этих слов, как он вспыхнул всем лицом. И щеки запылали, и уши, и шея. — В смысле? — пискнул он, зажмурившись. — В прямом, — руки, сгребающие его мокрую рубашку, внезапно переместились на плечи. Ладони чуть надавили, словно предлагая Севе опуститься вниз. — Встанешь сейчас на колени, снимешь с меня штаны, откроешь свой рот… — Нет! — выкрикнул Сева, трясясь от ужаса. — Нет! Пожалуйста! Вдруг руки, которые его держали, исчезли, и он пыльным мешком свалился на землю. Тут же распахнул глаза, подскочил, готовый бежать… Но сразу же понял, что преследовать его никто не собирается. Парень, который только что с ним так грубо разговаривал, пошел к своим снастям и начал их собирать, словно разом потеряв к Севе интерес. Получается, просто пугал? — Деньги, — прошелестел Сева, отступая бочком, — я принесу… — Иди нахер. — Нет, я правда… — Нахуй мне твои деньги не сдались, — устало проговорил парень. — Я этот спиннинг месяц из Японии ждал. Пока новый приедет, уже и лето кончится. — Простите… — Свали уже, — рявкнул он. — И чтобы я тебя здесь больше не видел! И Сева свалил. И книгу свою забрал — нашел ее по дороге. Она упала на склон обложкой вниз и даже не слишком испачкалась. На душе было погано. И странно. Он переоделся дома в сухое, лег спать, но долго не мог заснуть — ворочался с боку на бок, думая то про сломанную удочку, то про серые глаза с пушистыми ресницами, то про ужасающе пошлое и унизительное предложение. Он же пугал, правда? Ну явно пугал. Не всерьез же такое предлагал? Точно не всерьез… Сева сам не заметил, как уснул, а когда встал, все ужасы и унижения сегодняшнего утра снова на него навалились, и на улицу он вышел очень подавленный. Там, как и вчера, сидела в плетеном кресле бабушка и курила. Только курила она очень ожесточенно, а рядом с ней в компостной яме валялся букет красных роз. — Доброе утро, баб, — мрачно проговорил Сева, всем своим видом отрицая доброту этого времени суток. — У тебя цветы упали. — Так надо, — сурово сказала она. — Туда им и дорога. Нет, ты подумай только! Пришел, сунул мне свой веник и думал, что я позволю мои помидоры хаять? Они у вас, Ульяна Андреевна, хилые! — передразнила она. — Тьфу! Ну я и сказала, что это у него кое-что хилое, а с моими помидорами все в порядке. И выгнала его к чертям собачьим! — Кого? — все еще не догонял Сева. — Так Данилевского же! Приперся, старый черт, с веником этим и давай мои помидоры… — Понял, понял, теперь понял, — поспешно перебил ее Сева, не желая повтора этого монолога. А потом чуть-чуть поднапряг свой измученный ранним подъёмом и чередой страданий мозг и вдруг сообразил: — Баб, так он к тебе подкатывает что ли? Данилевский этот? Он же твой коллега бывший? — Не собираюсь называть коллегой человека, который сказал на конференции в восемьдесят пятом году, что женщина никогда не станет известным ученым в области синтетических гетероцепных полиамидов, — отрезала бабушка. — Пусть хоть сто букетов мне принесет! И ушла царственной походкой в дом. Но когда Сева вечером поливал помидоры, роз в компостной яме уже не было. Он подозревал, что бабушка утащила их к себе в комнату, но не стал ее палить. Своих проблем хватало. Ночью Севе приснилось, как его целует сероглазый деревенский рыболов. Как проникает языком в рот, как лижет губы, как держит его за затылок, а Сева, задыхаясь, выныривает из поцелуя, тычется губами ему в смуглую крепкую шею, а потом опускается на колени и… Из сна Сева вывалился потный и возбужденный. На часах было четыре утра. Он встал, потом тихо, стараясь не будить храпящую бабушку, принял душ, почистил зубы, оделся и вышел. Сначала из дома, потом за ограду. И пошел. Сердце колотилось ужасно, отдаваясь металлическим стуком в виски, а щекам было так жарко, как будто Сева из бани вышел, а не из прохладного душа. На берегу был тот парень. Он как раз привязывал леску к палке, видимо, собираясь вернуться к тем конструкциям, на которые он ловил раньше. Севу он заметил сразу и так нахмурился, что темные брови сошлись на переносице. — Хули тут забыл? Сказал же тебе… — Долг пришел вернуть, — выпалил Сева, жутко испуганный своей безрассудной смелостью. — Деньги? — Нет… Румянец опять пополз по щекам, Сева уткнулся взглядом в землю, мечтая умереть от стыда, но тут вдруг раздался хриплый голос того парня. Хриплый и немного растерянный. — Ну… пойдем? Тут в лес можно… рядом… Никто не увидит. — Пойдем, — выдохнул Сева, у которого внутри бурлил такой коктейль из ужаса и возбуждения, что вся интеллектуально-философская проза просто нервно курила в стороне. В лесу этот парень встал около огромного дерева, которое надежно загораживало их от посторонних глаз, и нерешительно проговорил, теребя пальцами пуговицу камуфляжных штанов. — Давай? — Давай, — храбро согласился Сева и опустился вниз. Ойкнул, потому что оперся коленом на колючую шишку, чуть сдвинулся, нервно выдохнул и посмотрел в пах этому парню. Под штанами отчетливо рисовались очертания того самого. Ну… члена то есть. Сева облизал губы, понимая, что у него самого тоже стоит. Страх почему-то никак не мешал возбуждению. Он что серьезно сейчас будет вот это вот делать? Ртом? Первый раз в жизни? Какому-то деревенскому гопнику? Словно чувствуя его смущение, парень сам расстегнул штаны, стянул с себя черные трусы, и перед носом у Севы оказался член. Настоящий. Толстый, ровный, с рельефным рисунком вен. Сева сглотнул, наклонился чуть ближе и нерешительно замер в сантиметре от темно-розовой головки, на которой уже выступила прозрачная капля. Парень истолковал его нерешительность по-своему и хрипло пробормотал: — Я мылся, если что. Перед тем, как из дома вышел. Он мог этого и не говорить: от него пахло цитрусовым гелем для душа и совсем немного терпким мускусным запахом тела. Приятно пахло. Сева сделал вдох, неумело обхватил головку члена губами, пропустил чуть глубже в рот, и сверху сразу же раздалось шипение. — Больно! Зубами не царапай. Сева кивнул, попытался куда-то деть зубы, насадился немного глубже и сразу же подавился, потому что член надавил на заднюю стенку горла. Сева выпустил его изо рта и отчаянно закашлялся. — Эй, ты живой там? — грубовато спросили сверху. Сева все еще кашлял и одновременно умирал со стыда. Почему он решил, что у него все получится? В его фантазиях это было намного проще и приятнее. — Первый раз что ли? — голос парня неожиданно зазвучал мягко и даже сочувственно. — Иди сюда. Он наклонился, рывком поднял вяло сопротивляющегося Севу с колен, прижал к себе и поцеловал. Поцеловал! Теплые твердые губы прижались к его губам, кончик языка влажно обласкал их, а потом настойчиво проник внутрь, прямо в рот Севы. Их языки соприкоснулись, и Сева неожиданно для себя глухо застонал и обмяк в руках парня, который крепко обнимал его, продолжая целовать. Это было… это было… Ни на что не похоже. И было неважно, сколько книжек прочитал этот парень, пишет ли он слово «прецедент» с ошибками или нет и как часто решает проблемы кулаками, а не спокойным разговором. Неважно. Феерически неважно! — Ты и целоваться толком не умеешь, — проговорил парень ему в губы и, как маленькому, взъерошил волосы. — Рот открой нормально, я покажу. И показал. А Сева понял, пусть и не с первого раза, но понял. Зря он что ли был лучшим студентом на курсе? Они целовались, жадно перехватывая инициативу друг у друга, обмениваясь дыханием, вкусом зубной пасты и мягким теплом рта. В какой-то момент парень сжал Севину ладонь, потянул ее вниз и уложил к себе на член. Сева машинально обхватил горячий твердый ствол, проскользил до головки, погладил ее большим пальцем, как делал себе, и получил поощрительный стон. Это его так воодушевило, что он продолжил старательно ласкать парня, и когда тот вдруг выплеснулся ему на пальцы теплой спермой, Сева жалобно пискнул, притерся к нему бедрами и тоже кончил. Прямо в шорты. Секунду они стояли неподвижно, а потом разлепились, тяжело дыша. — Иван, — сказал парень. — Что? — Иван меня зовут. А тебя? Севе понадобилось некоторое количество времени, чтобы вспомнить свое имя. — Сева, — наконец пробормотал он. — Пошли ополоснемся, Сева, — буднично сказал Иван. — Нет, я… я домой лучше, — запаниковал Сева. — Не дури, ты себе все штаны обкончал. И руки помыть надо. Сева покраснел и послушно пошел за Иваном. Вслед за ним он забежал в реку прямо в шортах и футболке, скинув только обувь, вскрикнул от того, какой холодной показалась ему вода, окунулся и выбежал обратно. — Я пойду, — быстро проговорил он, не глядя на Ивана, который стоял на берегу в одних трусах и только готовился к купанию. — Подожди ты… Но Сева уже схватил сандалии и прямо так, босиком, побежал в сторону дома. В спину ему прилетело громкое и насмешливое: — Завтра приходи, чудик! Сева ничего не ответил. Но завтра пришел. И послезавтра тоже пришел. И послепослезавтра тоже. Они с Иваном целовались до опухших губ, трогали друг друга, доводили до оргазма дрочкой, а потом шли обратно на берег. Сева уже не сбегал, а сидел задумчиво около Ивана, наблюдая за тем, как тот вытаскивает очередную серебристую рыбку и бросает ее обратно, а потом насаживает на крючок аккуратный хлебный шарик. — Хочешь научиться сосать? — спросил Иван примерно через пару дней. Сева покраснел, но кивнул, и тогда Иван, небрежно ухмыльнувшись, встал перед ним на колени, взял в рот его член и заставил его кончить так, что звездочки перед глазами замелькали. Потом сплюнул на траву густую сперму, облизнулся так пошло, что Сева чуть не кончил второй раз, и сказал: — Теперь ты. С тех пор в их утренние встречи добавился еще и минет. Иногда и не по одному разу за утро. А потом к утренним встречам добавились еще и вечерние. А иногда и дневные. Сева существовал в каком-то счастливом розовом тумане. Он невпопад улыбался, поливал помидоры через раз, периодически забывая про их существование, и даже не обратил внимание на то, что у бабушки на столе становилось все больше и больше букетов, а наряды ее становились все более причудливыми и все менее дачными. — Данилевский небезнадежен, — сообщила она как-то вечером Севе. — Сказал, что всегда восхищался мной как ученым, представь? Сева не представлял, но кивнул. — Он внука один воспитывает! Представь? Говорит, очень хороший мальчик, в ВШЭ учится, на физика. Жалко, конечно, что не химик, но и не филолог, как некоторые, — бабушка выразительно покашляла. — Филология тоже наука, — привычно огрызнулся Сева, который регулярно так отбивался от нападок мамы, кандидата физико-математических наук, и папы-программиста. — Ну-ну, — фыркнула бабушка. — Так вот, я говорю, может, пообщались бы с внуком Данилевского? Все более подходящая компания, чем эти твои деревенские. Севе недавно устроили допрос с пристрастием на тему того, где он пропадает целыми днями, и он сказал бабушке, что подружился с одним местным мальчиком и ходит с ним теперь на рыбалку. Та закатила глаза и сообщила, что такого она от Севы не ожидала, и видимо, решила сама найти ему друга. — Баб, я через три дня уеду уже, — вздохнул Сева. — Ну какие новые знакомства? «Мне бы со старыми разобраться», — мысленно добавил он. Между ним и Иваном что-то происходило. Что-то большее, чем просто совпадение по ориентации и желанию сбросить сексуальное напряжение. Сева тек, плавился и плыл от взгляда темно-серых глаз, как забытое на жаре мороженое. Один раз на берегу Иван взял его за руку, и Сева чуть не умер от счастья. Они постепенно перестали молчать и начали разговаривать. Ну как разговаривать… Иван односложно отвечал на вопросы о рыбалке, на попытку завести разговор про книги отрезал «Не читаю художку», зато почему-то много рассказывал про космос, и Севу это безумно впечатлило! Оказывается, и у деревенских парней могут быть такие необычные интересы! Теперь он был уверен, что у его Ивана есть потенциал вырваться из порочного круга жизни в деревни и стать кем-то большим, чем трактористом или слесарем! Но когда Сева осторожно попытался вывести его на разговор о том, хотел бы тот кардинально поменять свою жизнь, Иван хмуро посмотрел на него и отрезал: — Нет. Меня все устраивает. Особенно сейчас. А потом втянул Севу в неприличный поцелуй прямо у реки. Очень неприличный! А вдруг бы кто-то шел мимо и увидел? За два дня до отъезда Сева места себе не находил. Что делать с Иваном? Что делать с их непонятными отношениями? Отношения ли это вообще? И если да, то как их продолжать на расстоянии? Допустим, с оставшимся месяцем лета все ясно: Сева вернется в город, встретит родителей, сходит на долгожданную книжную ярмарку и поедет обратно в деревню, но это ведь временно… Потом учеба начнется, любимая и важная, и как отказаться от нее? Готов ли Сева похоронить себя в этой деревне ради Ивана или наоборот, посвятить все силы тому, чтобы перевезти его в столицу? И как Иван, простой и немножко неотесанный, познакомится с его родителями? Не будет ли он чувствовать себя глупо и некомфортно? Сева даже с бабушкой его не знакомил, потому что та могла ему что-нибудь язвительное ляпнуть. Это она умела… За два дня до отъезда Сева наконец набрался смелости и, когда они днем сидели у речки, выпалил Ивану, что скоро уедет в Москву. Он ожидал чего угодно: уговоров остаться, ярости, отчаяния, даже, может быть, признания в любви, но Иван просто пожал плечами и сказал: — Ну и ладно. Дашь мне свой номер? «Ну и ладно?! После всего, что у них было, ну и ладно?!» — Не дам! — психанул Сева, вскочил и ушел. И даже растерянное «Эй, ты че? Сев?» не смогло его удержать. В дом он влетел злой и ужасно обиженный. Распинал ногами камни для альпийской горки, которую бабушка все лето хотела посадить, но так и не посадила, огрызнулся в ответ на ее замечание, забился под стоящую в углу сада раскидистую старую яблоню и просидел там почти до самого вечера. И даже если и плакал, то никто этого никогда не узнает! Тот шмель, с которым они пересеклись, пока Сева сидел под яблоней, точно его не выдаст. «Ну и ладно. Дашь мне свой номер?» Ладно… Дашь… Может, не было в этих словах ничего плохого? Может, Сева зря так психанул? Может, Иван верит, что из отношений на расстоянии может что-то выйти? Ведь не сказал он ему «ну и пиздуй в свою Москву», а мог бы. Надо с ним поговорить. Срочно! Как раз уже восемь вечера, Иван сейчас должен быть на вечерней рыбалке! Сева вылетел из своего укрытия и побежал к калитке, но его там перехватила бабушка. — Ты куда? — Надо! — Ничего не знаю, — отрезала она. — К нам сейчас Александр Яковлевич в гости придет с внуком. — Какой внук?! Какой еще Александр Яковлевич?! — завопил несчастный Сева. — Данилевский. Я же тебе давно говорила, что позвала их в гости. — Баб, ну мне очень надо! Я недолго, — Сева вдруг вспомнил про свою обязанность и добавил: — А помидоры я потом полью, обещаю! — Помидорам, Сева, — внушительно сказала бабушка, — еще в понедельник пизда пришла. Мы с тобой оба про них забыли. — Что?! — Сева вытаращил глаза. — Баб, ты сказала… — Иногда стоит называть вещи своими именами, — пожала она плечами. — А теперь марш переодеваться. И никаких футболок, только рубашку, ты понял меня? Ошарашенный новостью о помидорах, которую бабушка преподнесла в такой нетипичной для нее форме, Сева молниеносно оделся и даже причесался, а потом, услышав голоса на улице, вышел на крыльцо. И замер. За забором, у калитки, стояли двое. Один был Данилевский — высокий седой мужчина, которого язык не поворачивался назвать стариком, а рядом с ним… а рядом… — Позвольте представить вам, Ульяна Андреевна, моего внука Ивана, — торжественно сказал Данилевский. — Здрасьте, — пробурчал Иван. На нем была строгая рубашка и брюки, а вот колечек в ухе наоборот не было. Тех самых колечек, которые так любил трогать Сева, когда они целовались. — Привет, — кивнул он Севе. — Привет, — заторможенно проговорил тот. Иван — это тот самый внук Данилевского? Иван учится на физфаке в ВШЭ? Так какого черта он все это время ему врал?! — Мальчики, пойдемте в дом, тут сейчас комары начнут летать, — скомандовала бабушка. — Александр Яковлевич, и ты давай проходи, что столбом стоишь. — А я вот принес… — Какие розы! И вино мое любимое! Ну проходите, проходите… — Мы потом! — быстро сказал Сева. — Я… сначала Ивану сад наш покажу. Он схватил его за рукав, потащил за дом, к теплице с бесславно погибшими помидорами, и там уже гневно прошипел: — Что это было? Я тебя спрашиваю! — Не понял, — набычился Иван. — Сам меня отшил сегодня, а теперь доебываешься. — Ты знал, что я внук моей бабушки?! — Ну конечно, — удивленно заморгал Иван. — Ты же говорил, что приехал к Ульяне Андреевне. А я тебе сказал, что мой дед ее знает. А ты сказал, что ее все в деревне знают, потому что она ученый с мировым именем, ну я и не стал ничего больше говорить. — Да… — пробормотал Сева, что-то такое вспоминая. Но он ведь думал, что дед Ивана — это какой-нибудь деревенский старик. Поэтому и отмахнулся так от этой информации. Не посчитал ее важной. Вот дурак… — Ладно, я пойду, — Иван вдруг снова нахмурился, видимо, вспоминая их сегодняшний разговор. — Хорошей дороги завтра. — Стой, — Сева снова вцепился ему в рукав. А потом скороговоркой выпалил: — Я просто почему-то решил, что ты местный. Ну деревенский в смысле. И у нас ничего не выйдет из-за этого! Ну потому что ты тут, а я в Москве. — Угу. И потому что ты принц, а я свинопас, — хмыкнул Иван. — Не в этом смысле, — заалел щеками Сева. Ему было стыдно. Очень. — Так вот к чему был этот пиздеж про то, чтобы поменять свою жизнь, — задумчиво проговорил тот. — Ну я же не знал! — оправдывался Сева, едва не плача от того, какой он идиот. — А ты весь такой в камуфляжных штанах… — А в чем мне ходить на рыбалку? В пиджаке? — … рыбачишь все время… — Вот именно. Такое только приезжие могут себе позволить. Деревенские летом пашут пиздец, не поднимая головы. — …и материшься много… — Ты не слышал, как мой дед матерится, — ухмыльнулся Иван. — Я с ним и рядом не стоял. Сева глубоко вздохнул. — Я вообще-то шел к тебе, — признался он. — Хотел сказать: давай все же попробуем. На расстоянии. А потом ты бы приехал. Или я. И вместе мы бы преодолели все препятствия! — А если не на расстоянии? И без препятствий? — прагматично уточнил Иван. — Или тебе без всей этой романтической хуйни, которую ты выдумал, неинтересно? Сева покраснел еще больше. — Интересно. Очень интересно! Прости…Я правда что-то придумал лишнее. — Ты просто слишком дохуя читаешь, — сообщил Иван, но голос его звучал так, как будто он этим даже немного гордится. — Филолог, блин. — Ну прости, придется тебе с этим смириться! И вообще, филология тоже наука! А ты правда физику изучаешь? — Физику космоса, — кивнул Иван. — Сев, я через неделю тоже в Москву возвращаюсь. Встретимся? — Еще как, — сказал Сева. — Только попробуй мне не позвонить. Иван посмотрел ему в глаза, потом на губы, как-то по-особенному задышал и шепотом сказал: — Пиздец хочу тебя поцеловать. Может, к речке двинем? — Я лучше место знаю, пошли… Шмеля под яблоней уже не было, только комары, но на них было наплевать. Когда так сладко целуешься, то вообще на все наплевать, потому что впереди еще конец лета, арбузы и закаты, впереди еще осень, прогулки по паркам, стаканчик с кофе и руки, которые греешь в чужих карманах. Впереди еще зима, сессия, Новый год и покупки подарков. Впереди еще целая жизнь! — Иван? — М? — А сколько стоила удочка, которую я сломал? Только честно. — Тебе лучше не знать. И это не удочка, а спиннинг. — Но… — Не загоняйся, Сев. Мы и так из-за твоих загонов чуть все не похерили. Сева подумал, что было бы, если бы они так и не помирились, и пришел в ужас. — Я больше не буду загоняться, — пылко сказал он. — Обещаю! — Будешь, — уверенно сказал Иван и поцеловал его куда-то возле уха. — Но мы с этим как-нибудь справимся. Обещаю.