Сама политкорректность

— Я поеду, Эрвин. — Нет, не поедешь. — Тц! — Леви недовольно сощурился. — Какого чёрта? Они обсуждали очередную поездку Эрвина в столицу. Обычное дело, ничего особенного — вызов к верховному главнокомандующему Закклаю для обсуждения каких-то важных дел. Леви в этих делах не слишком разбирался, полностью оставляя их Эрвину. Но отпустить его одного тоже не мог. Мария пала всего два месяца назад, и разведчики, как ни старались, не смогли её отбить. За Розу выезжали большие отряды, сопровождающие толпы гражданских, надеющихся вернуть свои дома, на деле же выброшенных правительством на верную смерть. А возвращались лишь горстки побитых, покалеченных воинов. И большинство людей, которые никогда даже не видели титанов, начали винить в происходящем Разведотряд. «Это всё из-за вас, — говорили они. — Если б вы разобрались с той проблемой, у нас тут не было бы беженцев-нахлебников и мы не потеряли бы столько пахотных земель. Уже зима на носу, скоро голод начнётся! Лоботрясы, не выполняете свою работу!» Они не понимали, даже не пытались понять, что титанов за стеной было бесконечное множество. Огромных, почти неуязвимых, беспощадных, желающих только одного — запихивать в себя людей, кроша и терзая их зубами. Они не понимали, что жалкие три сотни солдат не способны справиться с подобным — а теперь уже разведчиков стало не триста, а меньше сотни. Но люди не осознавали этого — и ненавидели Эрвина заодно, потому что Шадис сдал руководство ему и слился, боясь ответственности. Но Леви бросить Эрвина не мог. Даже если бы они остались лишь вдвоём из тех, кто способен сражаться. Он был в разведке всего полтора года, любил Эрвина и того меньше — полгода от силы. Но Леви решил следовать за ним ещё тогда, на залитом кровью поле, мокрый от дождя и озарённый светом этого человека. И готов был идти за ним до конца. И, разумеется, не мог отпустить его одного в столицу. Если жители Троста не понимали, что титанов нельзя победить взмахом волшебной палочки, и винили Эрвина во всех своих бедах — сложно представить, что было на уме у столичных жителей, которые даже отдалённо не представляли, в чём проблема с какими-то там сказочными титанами и почему урезают поставки продовольствия из-за нищебродов с юга. Отпускать Эрвина в столицу одного сейчас было не менее опасно, чем отпускать его за стену. Наёмники, яды, бандиты — Леви даже представить страшно было, что может ждать его в Митре. — Я поеду, — повторил он. — Ты газеты читаешь, Эрвин? Тебя там живьём сожрут. Эрвин вздохнул и отложил ручку. Выпрямился, уделяя упрямому посетителю всё своё внимание без остатка. — Леви, прошу тебя, не начинай, — сказал он. — Я прекрасно осведомлён о том, что сейчас разведчиков ненавидят больше, чем когда-либо, виня нас в произошедшей трагедии. Но я не собираюсь прятаться и отсиживаться по углам. — Я просто прошу взять меня с собой, — сказал Леви. Эрвин посмотрел на него пристально, внимательно. — Леви, — произнёс он спокойно, но твердо. — Я понимаю, что ты волнуешься за меня. Однако я не могу тебя взять. В прошлый раз ты вёл себя отвратительно. Огрызался, обзывал министров, сломал стол, доказывая им, что они — тупые свиньи, и в запале даже не слышал меня. Меня после отчитывали, впрочем, ты знаешь. И наше положение ещё больше пошатнулось. Прости, но я не могу допустить, чтобы подобное повторилось. Леви поджал губы. В прошлый раз он действительно перегнул палку, но то был его первый визит в столицу в качестве сопровождающего командора, первый раз, когда он стоял позади кресла Эрвина на военном совете. И, слушая ересь из уст чиновников, он просто не сдержался. Те говорили о жизнях умерших людей, как о груде палой листвы под окном — столь же равнодушно, словно бы они ничего не значили. Те считали Разведотряд ни на что не способным мусором. Те считали, что деньги важнее людей, и пусть лучше люди умрут — это сэкономит хотя бы часть денег. Леви умел сдерживаться, но тогда он словно с цепи сорвался, высказывая этим флегматичным тварям всё, что о них думает. Эрвину пришлось силой вывести его из зала собрания, а вечером Леви получил самый строгий выговор в своей жизни. И страшнее всего было то, что Эрвин не кричал, не бил его, не отвесил оплеуху. Нет, Эрвин просто стоял над ним и говорил холодно и зло, что он разочарован, что Леви не оправдал его ожиданий, что Леви опозорил его, и каждое слово было больнее любой пощёчины. — Ты думаешь, мне всё равно? — говорил тогда Эрвин. — Ты думаешь, я такой же, как они, если выслушиваю их мерзкие заявления? Нет, Леви, я тоже мог бы многое им сказать. Но в этом нет никакого смысла, потому что таких людей переубедить невозможно. А ещё — потому что я не имею права думать только о себе и своих чувствах. Я должен думать о своих подчинённых, думать о всём человечестве. Если я взбрыкну, Разведотряд в любой день могут распустить, ведь нас и без того считают бесполезными, и тогда у людей не останется даже шанса на победу. Ты этого добивался своими выкрутасами? Нет, конечно. Ты ведь вообще об этом не думал, ты думал только о себе. Тебе захотелось выговориться, и ты пошёл на поводу своих желаний. — Но они оскорбляли тебя, — пробормотал Леви, пряча глаза от стыда и злобы. — И ты решил, что если оскорбишь их в ответ — это для меня будет важнее, чем наши звания, чем благосостояние Разведотряда, чем будущее всех людей? Во время той отповеди Леви почувствовал себя неразумным ребёнком, совершенно ничего не понимающем в жизни. Он пытался защитить честь любимого человека и тех, кто сражался с ним бок о бок, а в итоге лишь подставил их. Тогда он не нашёлся, что ответить, и, выслушав все обвинения, глотая осколки собственноручно разбитой гордости, просто ушёл. Он понимал, что Эрвин прав, но извиняться перед ним было бессмысленно, когда дело сделано. Леви тогда направился прямиком к Закклаю и, склонив голову, униженно попросил прощения. Не потому, что раскаялся, а потому, что так было правильно, потому что таков был его долг. Впрочем, Закклай оказался довольно толковым мужиком. Как оказалось, один из лордов даже требовал казнить капитана за дерзкий язык, однако, ввиду того, что он сам явился просить прощения, дело было замято. Закклай не был дураком и, кажется, один из немногих столичных понимал суть катастрофы, которая сейчас происходила. Леви отпустили тогда, наказав в другой раз знать своё место. Эрвин через некоторое время остыл, перестал сердиться и, придя к Леви, молча обнял его, то ли извиняясь, то ли прощая. И Леви обнял его в ответ, потому что, невзирая на долг и ответственность, только Эрвин для него и имел смысл. Обнял, с облегчением вжимаясь щекой в широкую грудь, и мысленно поклялся, что больше никогда его не разочарует. * * * Однако же, на следующий раз Эрвин отказался брать его с собой. — Это опасно, — уже в который раз повторил Леви. Подосланные кем-то бандиты могли подстеречь Эрвина в тёмном переулке, могли влезть ночью в окно постоялого двора, могли подсыпать что-то в бокал… — Вся наша жизнь опасна, — сказал Эрвин. — Но мы не имеем права прятаться. Леви раздражённо цыкнул. — Возьми меня с собой, — хмуро сказал он. — И ни одна тварь не посмеет причинить тебе вреда. Эрвин снова вздохнул. — Леви, ты же понимаешь… — Тебе не придётся за меня краснеть. — В прошлый раз ты говорил то же самое. И чем это обернулось? Леви закусил губу. Отошёл к диванчику и уселся на него, не желая снова извиняться, но всем видом показывая, что он намерен стоять на своём. — Нет, — повторил Эрвин. — На сей раз со мной поедет Майк. — Тц, — ревниво фыркнул Леви и сложил руки на груди. Он надеялся, что Эрвин продолжит разговор, приведёт какие-то доводы, которые Леви рассеет, и Эрвину ничего не останется, как согласиться. Но Эрвин промолчал и вернулся к работе, таким образом показывая, что вопрос не подлежит дальнейшему обсуждению. * * * Ночью, когда Леви явился в командорскую спальню, Эрвин тоже не горел желанием обсуждать то, что в его голове было уже решённым делом. — Напомни завтра ребятам, чтобы несли документы на подпись тебе или Ханджи, — сказал он, отодвигаясь к краю кровати и пропуская Леви к стенке. Леви недовольно поморщился, устраиваясь поудобнее на жёстком матраце. Отвернулся от Эрвина и почувствовал, как тот мягко ткнулся носом в его загривок и коснулся губами надплечья. Нежно, тепло и приятно. — Доброй ночи, Леви, — мирно пожелал он. Леви вздохнул. — Может, всё же возьмёшь меня? — буркнул он. Эрвин хмыкнул, помедлил и снова поцеловал его надплечье, а большие, жёсткие от мозолей пальцы, скользнув по пояснице и боку Леви, поползли вниз по его животу. — Только быстро. Мне рано вставать, — шепнул он на ухо, и на сей раз в его голосе звучала жадность страсти. — Я не о том, изврат, — Леви хлопнул нахальную руку, и та остановилась. — Я про столицу. Эрвин выразительно кашлянул. — Мне кажется, мы уже обсудили это, — сказал он, а потом прижался ближе к Леви и навалился, подминая его под себя. — Эй, — недовольно произнёс Леви. — Сам виноват, — ответил Эрвин, игриво прихватив краешек его уха губами и легонько посасывая. Леви попытался спихнуть его с себя, но пальцы Эрвина крепко обхватили его запястье, вжимая в простыни, а напряжённый пах прижался к ягодицам Леви. Даже сквозь два слоя домотканых штанов Леви чувствовал, какой он горячий, и это могло бы сильно завести. Но сейчас Леви был совершенно не в настроении играть. — Почему? — спросил он холодно, пока Эрвин покрывал поцелуями его шею. — Можешь нормально объяснить, почему не хочешь брать меня в Митру? — Я уже объяснял, — пальцы Эрвина, огладив крепкую, мускулистую спину Леви, переместились ниже и сдвинули резинку его штанов. — Ты мне не доверяешь? Слова прорезали тьму жёстко и резко, словно сверкнувший стальной клинок. Эрвин замер, остановился. В спальне повисла долгая тишина. — Думаешь, я не умею учиться на своих ошибках? — сказал Леви с горечью. — Нет, — тихо ответил Эрвин и, отпустив его, перекатился на свою подушку. — Я так не думаю. И доверяю тебе больше всех в этом мире, ты же знаешь. Леви обернулся к нему и приподнялся, опершись локтем о постель. — Ты столько раз прикрывал меня на вылазках, — сказал Эрвин, смотря на него, хотя едва ли мог во тьме видеть что-то, кроме неясного силуэта. — И здесь, в штабе, всегда печёшься о моей репутации, о моём здоровье, моём сне… Даже там, в столице, матерясь на лордов, ты пытался защитить меня, хотел оправдать, чтобы они не смели думать или говорить обо мне дурного. Я знаю. И как раз поэтому не хочу, чтобы ты ехал. — Я буду молчать. — Да. Но даже так — тебе будет больно. Леви растерянно смолк, пытаясь осмыслить услышанное. Выходит, Эрвин не стыдился его, не боялся, что он опозорит разведку, а переживал за его чувства? — Ты меня за дурака-то не держи, Эрвин, — сказал он. — Даже если ты не врёшь — я не кисейная барышня. Переживу. Но что-то мне подсказывает, что ты просто заговариваешь мне зубы. Эрвин вздохнул. — Может, отчасти, — согласился он. — Значит, думаешь, что я не сдержусь и облаю столичных? — Мм… Скажем так, не исключаю. Леви ощутил сильное желание вдарить ему по зубам. Но синяки на командорской челюсти могли быть расценены представителями столичной знати как ещё одно подтверждение неадекватности сильнейшего воина человечества. В том плане, что Эрвину снова пришлось бы за него краснеть. А Леви этого вовсе не хотел. — Как насчёт пари? — предложил он. — Какого? — Если я скажу или сделаю в столице хоть что-то, что ты сочтёшь некорректным — с меня исполнение желания. Любого. — Даже если я попрошу тебя в одиночку вернуть Марию? — шутливо спросил Эрвин, коснувшись его руки. Леви, перекинув через него ногу, сноровисто оседлал тёплое тело и склонился к самому лицу. — Да, — серьёзно сказал он. — Даже это. Сдохну, но сделаю. Эрвин дотронулся до его бедра и, подавшись вперёд, прижался губами к губам. Тепло, податливо, осторожно. — Я никогда не попрошу о таком, — шепнул он, согрев губы Леви своим дыханием. — Я знаю, — отозвался Леви, прежде чем поцеловать его в ответ. Как бы Эрвина ни клеймили — он никогда не посылал разведчиков на смерть, если не видел для них ни единого шанса. И уж точно не стал бы бессмысленно жертвовать солдатом, который превосходил по силе целый отряд. — А если я проиграю в пари? — пробормотал Эрвин, невесомо поглаживая его бока. — Тогда ты выполнишь моё желание, — ответил Леви. — У меня нет денег на твой дорогущий чай. — Тц. Вот взял и испортил всю романтику, — Леви ухватил его сосок и легонько ущипнул, заставив выгнуться и тихо зашипеть сквозь зубы. — Я знаю, что в стране кризис, и что нам жратвы не хватает. Я же не дурак, чтобы просить настоящий чай. Травяным обойдусь. Эрвин усмехнулся и, перекатившись, снова подмял его под себя. На сей раз Леви охотно обхватил его бёдрами, притягивая ближе. — Тогда что попросишь? — спросил Эрвин, увлечённо целуя висок Леви, скулу и, наконец, открывшуюся шею, когда Леви запрокинул голову от наслаждения. — Я подумаю, — произнёс Леви, зарывшись пальцами в его волосы и легонько поглаживая их. — Так что, сделка? Возьмёшь в столицу? Эрвин, жарко выдохнув, поднял голову. Было темно, но Леви прекрасно знал, как выглядел сейчас этот человек — словно хищник, почуявший добычу. — Возьму, — решительно ответил Эрвин. И снова подцепил резинку штанов Леви. — И не только в столицу. Леви самодовольно хмыкнул и опять потянулся за поцелуем. Эрвина всегда было легко купить на спор. Тот распалялся и, не ведая ничего невозможного, упорно и азартно стремился к победе. Ссоры и обиды проку не давали, но вот пари… С их помощью Леви уже десятки раз удавалось и рыбку съесть, и на то самое сесть ко взаимному удовольствию. Проще говоря, пари были его спонсором решения любых ссор с Эрвином. Ну, или почти любых. * * * Путь в столицу, как и всегда, был долог и утомителен. В связи с урезанным финансированием ни о каком экипаже и речи быть не могло, ведь это подразумевало бы лишнее место в гостиницах. Потому ехать пришлось верхом, приторочив к седлу сумки со сменой одежды, набором для бритья и прочими необходимыми вещами. Хоть армейская жизнь и не блистала роскошью, Леви каждый раз переживал, что что-то забыл, и уже в пути по десять кругов перепроверял, на месте ли расчёска, щётка для обуви, фляга с водой и, конечно, остро заточенный нож. Брать в столицу клинки и УПМ не имело смысла — тяжело, да и незачем, но ехать без оружия Леви тоже не собирался. Эрвин же ехал в безмолвной задумчивости — а может, просто не выспался. Во всяком случае, он сидел на коне, словно неподвижное чучело, сосредоточенно уставившись своему Туману между ушей, и не произнёс за пару часов пути ни единого слова. — Эй, — позвал Леви, подъехав ближе и щёлкнув у него под носом пальцами. — Чего морозишься? Эрвин встрепенулся и вздохнул, щурясь от осеннего солнца. — Думаю, не дурак ли я, что послушал тебя вчера, — честно признался он. — Повёлся, как ребёнок на конфету. На мне такая ответственность, а я поступаю, как идиот. — Я же пообещал вести себя прилично, — Леви закатил глаза. Впрочем, он вчера действительно манипулировал Эрвином, пусть и ради его же безопасности. — Если ты снова опозоришься в столице, — серьёзно произнёс Эрвин, — я впредь не дозволю тебе сопровождать меня в поездках. И ты не станешь спорить и возражать. Вот моё желание. Леви хмыкнул. — А если я буду вести себя прилично и никому не нахамлю во время совещания, — колко сказал он, — ты отсосёшь мне прямо там, в столичном военном штабе. Эрвин поперхнулся и нахмурился. — Леви… — сказал он, подняв руку и в недоумении потерев лоб. — Это уже чересчур. — Не будь снобом. Я знаю, что ты можешь отсосать мне хоть сейчас. Эрвин действительно мог, стоило только попросить. Но там, в столичном штабе, сразу после совещания — это было бы совсем другое. Там Эрвин действительно ощутил бы, что он проиграл, и что Леви, сделавший то, во что Эрвин, видимо, не особенно верил — что этот Леви будет возвышаться над ним с триумфом победителя. — Я не имел в виду, что твой запрос слишком будничный, — недовольно откликнулся Эрвин. — Даже напротив. Это слишком рискованно. Нас могут увидеть, услышать, подумать дурное. Я, конечно, не уверен, что ты победишь в пари. Но просить такое… — Ты сам согласился на сделку, — сказал Леви, обижаясь за недоверие. Вчера Эрвин говорил, что доверяет ему больше всех на свете, а сегодня снова начал сомневаться. Это оскорбляло. — С каких пор ты начал трусить и отступать, едва завидев трудности? Эрвин нахмурился ещё сильнее. — Какая же ты заноза, — прокомментировал он. — Однако, избавляться от этой занозы ты не спешишь, — съязвил Леви. — Потому что люблю её. Леви цыкнул и смущённо замолк. За минувшие полгода, когда их отношения перешли на столь близкий уровень, он так и не привык к этим словам. Слишком глубоким, слишком значительным. Звучащим так просто, но заключающим в себе столько смысла. И придающим смысл самому существованию. Эрвину нравилось говорить, что он любит. Ему важно было выразить свои чувства словами, важно, чтобы Леви знал о них. А Леви не умел толком ни сказать о любви, ни принять признание. Он был человеком действия, ему проще было сделать для Эрвина что-то важное и таким образом проявить свою заботу, продемонстрировать, что тоже любит, даже если не говорит этого. Ему казалось, три глупых слова мало что будут значить из его уст, покажутся недостаточно искренними, но если он прикроет Эрвина в бою, если вступится за него перед любым порицателем, если поможет ему в работе с документами и вовремя позовёт на ужин — тогда Эрвин поймёт и без слов. И Эрвин понимал, конечно. Он всё понимал. — Хорошо, — спокойно произнёс он, обдумав условия Леви. — Сделка есть сделка. Тогда столь быстрая перемена в его решении насторожила Леви, но за следующие дни, проведённые в дороге, он совершенно забыл и о согласии Эрвина, и о своей просьбе, и вообще о пари как таковом. Ему важно было доказать, что Эрвин может доверять ему. Всё остальное, честно говоря, не имело значения. * * * Поэтому совещание в столице прошло без инцидентов. Леви сидел у стены за спиной Эрвина, соблюдая протокол, и изображал полное и невозмутимое равнодушие. Он с детства умел выглядеть безразлично и хладнокровно, даже если внутри всё бушевало. Бывали, конечно, моменты, когда эта апатичная маска давала трещину, и настоящий Леви вырывался на свободу, позволяя людям вокруг видеть свои чувства. Но он старался сдерживаться. Кенни научил его когда-то, что чувства — это слабость. «Ты не можешь перестать чувствовать — говорил он, присасываясь к горлышку бутылки. — А если перестанешь — считай, что сдохнешь. Но ты можешь не показывать свои чувства другим. Не позволяй им видеть твой страх, твою боль. И они будут считать тебя сильным, даже если ты разбит. Понял, шкет?» Леви сотни раз убеждался, что этот долговязый бандюга был прав. И прятал эмоции, как мог, показывая их лишь самым близким, тем, кому доверял не только свою жизнь, но и своё сердце. Однако, даже несмотря на весь самоконтроль, на всю отрешённость, с которыми он явился в военный штаб, Леви порой хотелось вскочить и высказаться. Иной раз слушать министров было невмоготу, особенно когда те говорили о людях, как о мусоре, словно видели в тех лишь источник проблем. «Это вы — мусор! — хотелось сказать Леви. — Ни одна война не стоит отданных за неё жизней, а вы отправили сотни тысяч гражданских умирать за стену!» Ему хотелось материться. Хотелось снова подойти и ударить по столу так, чтобы пошла трещина. Хотелось вдарить военному министру по челюсти так, чтобы он вылетел из кресла. Но Эрвин сидел ровно и спокойно, и вид его прямой, гордо выпрямленной спины давал Леви силы сдерживаться. А потом, когда все министры выговорились, и слово дали Эрвину, он заговорил так, что Леви едва не задохнулся от восхищения. В прошлый раз он не дождался этого, выскочив вперёд со своим мнением, пытаясь защитить достоинство и честь как командора, так и всех, кто пал за свободу человечества. Теперь же Леви со стыдом понял, что Эрвину не нужны были ни помощь, ни защита, что он и сам мог постоять за себя и за павших солдат. Что Эрвин молчал не потому, что ему нечем было возразить, а потому лишь, что соблюдал этикет и дожидался своей очереди высказаться. И теперь, когда его очередь настала, весь зал замолк, подчиняясь его лаконичному красноречию. Эрвин говорил кратко и ёмко, не привирая и не приукрашая, однако, использовал ровно те слова, что могли наиболее сильно ударить по восприятию слушателей, и апеллировал так, что тем нечем было возразить на его доводы. Он не ругался, не хамил — докладывал вежливо и обстоятельно, однако, по взглядам министров Леви понял, что даже таких людей, привыкших ни с кем не считаться, слова Эрвина меняют легко, словно лепя их сознание из пластелина. И те, кто в начале заседания были настроены едва ли не распустить Разведотряд, после речи командора Смита принялись обсуждать дальнейшие экспедиции, возможности и способы. По итогу они выделили немалую сумму на восстановление Разведки как наиболее пострадавшего армейского подразделения, и расставались с Эрвином, смотря на него с уважением. Порой — с ненавистью, порой — со страхом, но всё равно с уважением. Леви тоже проникся этим чувством, и смотрел на Эрвина почти как на божество. Он всегда знал, что тот умеет уговаривать и убеждать, однако же, сегодня впервые увидел, насколько тот может быть сдержанным и хладнокровным не только в бою с титанами, но в бою с, вероятно, более опасными противниками. И снова устыдился того, что в прошлый раз вылез, как клоун, со своими матюгами и горькими эмоциями, на которые всем было наплевать. — Гляди-ка, — сказал один лорд другому, проходя мимо после завершения заседания. — А этого зачем снова привели? Второй лорд присмотрелся к Леви, презрительно прищурившись. — Может, в их шайке смертников все настолько дикие оборванцы, что даже этот цепной пёс выглядит солиднее прочих? — вопросил он, вульгарно растягивая гласные, и оба гадко рассмеялись. Леви, сверкнув глазами, оттолкнулся от стула и легко поднялся. Весёлость в глазах лордов тут же превратилась в презрение. Остальные уже почти покинули кабинет; Эрвин, задержавшись в дверях, обернулся и застыл. В его глазах горело предостережение, но Леви и не требовалось напоминать о том, как следует себя вести. Лорды воззрились на него так, как люди смотрят на вшивую, ободранную псину, решившую подойти и попросить подачку. Один, топорща седеющие усы, сверкнул золотой дужкой очков. Второй важно надул грудь, да так, что на объёмном животе затрещали пуговицы парчового жилета. Словно они одним своим видом пытались сказать, чтобы ни один армейский нищеброд не смел к ним подходить. Но Леви приближался грозно и неумолимо. Их разделяло небольшое расстояние, но с каждым его неспешным шагом лорды бледнели и начинали беспокоиться всё сильнее. Когда Леви подошёл к ним, они были похожи уже не на хозяев положения, а на запуганных кур, загнанных в угол диким волком. «Как он посмел подойти к нам?» — читалось в беспокойных, почти панических взглядах. Леви же, остановившись перед ними, со всей учтивостью приложил кулак к груди, сверля обоих острым взором. — Доброго дня, господин министр, господин лорд-канцлер, — предельно вежливо произнёс он и, развернувшись, столь же спокойно удалился, оставив обоих в стрессе недоумевать, зачем и почему этот человек вообще к ним подходил. В глазах же Эрвина, ожидающего в двери, зажглись одобрение и благодарность. Когда Леви поравнялся с ним, он ничего не сказал, но позже, на лестнице, подхватил его под локоть и вместо того, чтобы идти вниз, следом за всеми — потянул наверх. Леви подчинился, позволяя завлечь себя наверх и толкнуть в маленький альков в коридоре, прямо напротив окна. — Претензии будут? — спросил Леви, сложив руки на груди и вскинув подбородок. Эрвин, склонившись к нему и вдохнув запах волос, мягко покачал головой. — Я горжусь тобой, — мягко шепнул он, словно бархатистый шарик прокатился по языку. Леви усмехнулся. — И я тобой, — признался он. — Я даже не думал, что ты умеешь так ебать их словами. Эрвин хмыкнул. — Прости, — сказал Леви. — За то, что в тот раз счёл тебя молчаливым терпилой. За то, что… недостаточно верил в тебя. — И ты прости, — Эрвин подступил ещё ближе, согревая висок и ухо Леви жаром своего дыхания. — Кажется, я тоже недостаточно верил в тебя. Леви вздохнул. — Я дал тебе повод. Эрвин склонился, его большая ладонь легла Леви на талию. — Спасибо, что поехал со мной, — произнёс он. — И убедил в том, что я ошибался. — Без проблем, — сказал Леви, легонько отталкивая его. — А теперь пошли отсюда, пока нас никто не застукал. — Ну нет, — Эрвин надавил на его плечо, вжимая в стену ниши. — Я тебе кое-что задолжал. — А? — Леви в недоумении нахмурил брови, но лишь когда Эрвин опустился на колени, вспомнил о глупом условии, в шутку поставленном три дня назад. — Тц. Забей. Мы можем попасться, это дурацкая идея. Пошли отсюда. — Ну уж нет, — пальцы Эрвина ловко расстегнули пряжку на поясе, вывернули пуговицу из петли и потянули вниз язычок ширинки. — Эрвин, — Леви запаниковал, пытаясь выглянуть из алькова и убедиться, что по коридору никто не идёт. — Хорош уже. Я шутил. Отменяю желание. Слышишь, нет? Другое придумаю. Эрвин, отмена! Триумф уже угас, и внутри всё сжималось от беспокойства, пока Эрвин продолжал отстёгивать ремни. Здесь не было двери, не было даже маленькой шторки, за которой можно укрыться. И увидеть их в этой нише мог любой, кому вздумалось бы пройти по коридору. А учитывая, что даже в маленьком лесном штабе по коридорам постоянно кто-то шлялся, не давая уединиться, прятаться в людном центральном штабе было просто глупо. Если бы их увидели — это могло быть крахом всего. Их осмеют публично, а после наверняка уволят за то, что порочат честь армии. И если Леви было преимущественно плевать на своё будущее — для Эрвина Разведотряд являлся целой жизнью, а мечты вернуть Марию и добраться однажды до моря светили ему путеводным маяком даже теперь, в столь тёмные дни. Нельзя было попадаться, хотя бы ради Эрвина, потому что… Леви не успел додумать напряжённую, паническую мысль, поскольку длинные ловкие пальцы приспустили его брюки и исподнее. Прохладный воздух лизнул кожу, и Леви вздрогнул от тревоги и внезапно накатившего возбуждения. — Да стой ты, — произнёс он, пытаясь натянуть штаны обратно. — Пусти. У тебя руки грязные, ты трогал всех подряд. Эрвин, усмехнувшись, склонился к его паху, легко прикоснулся губами к коже внизу живота, заставляя таять и плавиться от нахлынувшего жара. — Я не стану трогать тебя руками, — многозначительно пообещал он, и Леви едва сдержал дрожь волнения. Остатки разума твердили, что нужно хватать Эрвина за шкирку и валить отсюда, а развратом заняться на постоялом дворе за плотно закрытыми дверями, раскинувшись на относительно чистых простынях. Но в том, что Эрвин прикасался к нему здесь и сейчас, игнорируя опасный факт, что они могли попасться — в том было что-то возбуждающее, лишающее воли, заставляющее подчиниться его ласкам и его уверенному голосу. — Эрвин, — упрямо прохрипел Леви, умоляя прекратить, но подсознательно почти надеясь, что тот не послушается. И Эрвин не послушался — а может, принял мольбу в голосе за просьбу продолжать, а вовсе не остановиться. Он подался ещё ближе, обжигая горячим дыханием и не сводя с Леви жадного взгляда. Леви шумно сглотнул, теряя последние аргументы, и затаил дыхание в предвкушении. Это было неправильно, немыслимо, но он сам это предложил, и Эрвин, чёрт возьми, согласился. Его Эрвин, такой расчётливый и рассудительный, такой точный во всём, что не мог не продумать этого момента и не просчитать риски. А раз Эрвин всё просчитал — вероятно, им ничто не угрожало. Эрвин был спокоен в своих словах и движениях, его взгляд горел твёрдой уверенностью, а раз так — значит, Леви мог ему довериться, значит, мог не беспокоиться, ведь они так много говорили о доверии в последние дни. Не в силах развеять беспокойства, Леви всё же уступил и разжал пальцы, отпуская ткань брюк. — Если нас застукают — скажу, что ты меня насилуешь, — процедил он. — Мм, — Эрвин хищно облизнулся. — Нет уж, это я скажу, что ты меня насилуешь. И думаю, что я буду более убедителен. — Ублюдок, — Леви усмехнулся, любуясь им сверху вниз. Тем, как прядка безупречно уложенных утром волос упала Эрвину на лоб, тем, как его тёмные, приопущенные ресницы бросают тень на щёки, тем, как он стоит на коленях, так близко, что в паху всё встаёт от одного лишь его дыхания. Эрвин улыбнулся в ответ, поняв, что возражений больше не последует, и склонился ниже. Первое прикосновение губ было осторожным, бережным, почти неосязаемым, но Леви, не сдержавшись, подался бёдрами ему навстречу. Эрвин хмыкнул и коснулся его члена уже увереннее, дразня и лаская одновременно. Леви едва сдержал дрожь, когда горячий язык скользнул вдоль ствола, смачивая кожу слюной. Возбуждение накатило волной, накрыло, вынуждая вжаться спиной в стену. Эрвин игриво лизнул его, посылая волны острого и тонкого наслаждения по всему телу. Медленно, нежно обвёл языком головку, и Леви невольно вздрогнул, жмурясь от пьянящего удовольствия. Эрвин, довольный такой реакцией, снова облизал головку, прежде чем сомкнуть вокруг неё свои губы, и неспешно, осторожно вобрал её в рот. Сердце зашлось бешеным ритмом, и Леви едва сдержал стон, подаваясь бедрами вперёд, желая большего. Эрвин брал его глубже медленно, дюйм за дюймом, нежно посасывая и вылизывая. Касался легко, бережно, даря неземное блаженство. Леви запустил пальцы в его волосы, не зная, куда деть руки, и Эрвин, приняв это за намёк, подался вперёд и заглотил полностью, так глубоко, что Леви почувствовал, как спазматически сжались вокруг головки мышцы горла. Пальцы упоенно погрузились в светлую шевелюру, не удерживая, не направляя, даже не пытаясь подсказать - просто давая знать, что Леви хорошо, безумно хорошо. Где-то на задворках сознания ещё билась мысль, что их могут застукать здесь за столь пошлым занятием, но остановиться было уже немыслимо. Влажный рот Эрвина манил своим жаром, мягкий язык ласкал умело и чувственно, и Леви вынужден был закусить губу, сдерживая рвущиеся из груди прерывистые, непристойные стоны. Эрвин ускорил темп, его голова двигалась всё быстрее, вбирая член глубоко и жадно. Леви зарывался пальцами в густые русые пряди и плавился от умелых прикосновений его губ, позабыв обо всём на свете. В какой-то момент он выпал из реальности, растворяясь в жаре этого рта, в мягкости губ, в нежности языка и ребристой твёрдости нёба, во влажных хлюпающих звуках, — и обнаружил себя уже на грани. — Эрвин… — срывающимся голосом выдохнул Леви, отчаянно кусая губы и чувствуя, как всё внутри сжимается в тугой узел, заставляя дрожать и выгибаться. — Я… Эрвин понимающе подхватил его за бёдра, притягивая к себе, заглатывая так глубоко, что его нос вдавился в волосы на лобке Леви, а подбородок со шлепком вжался в поднявшуюся мошонку. Мгновение — и напряжение достигло своего пика, сладкая волна оргазма накрыла с головой. Мир померк, с губ сорвался краткий, хриплый стон, который всё же не удалось удержать внутри. Леви выгнулся, утопая в ослепительном наслаждении, выплёскиваясь прямо в обволакивающий его рот, и пальцы судорожно, бесконтрольно сжались в волосах Эрвина, не давая тому отстраниться. Эрвин и не собирался — охотно проглотил всё до последней капли и лишь после этого подался назад и прокашлялся, прикрывая рот ладонью. — Прости, — шепнул Леви. Ослабевший и опустошённый сладким полузабвением, он едва мог стоять на ногах. Эрвин вместо ответа вернулся к его члену, снова обхватывая влажными губами, чтобы вылизать начисто. — Не надо. Сам вытрусь, — пробормотал Леви, потянувшись, чтобы снять с шеи платок. Но Эрвин уже вылизывал его, собирая последние капли семени, размазанного по стволу. Разгорячённая кожа вспыхивала от каждого прикосновения языка, от каждого шумного выдоха. Леви уступил и опустил руку, наблюдая за этой картиной сквозь приопущенные веки. Когда последняя капля была собрана, Эрвин поднял голову, смотря на него с гордым самодовольством. Улыбнулся, облизывая припухшие влажные губы, и невозмутимо утёр тыльной стороной ладони струйку слюны с подбородка. Даже так — стоя на коленях с пошлым румянцем на щеках — он казался удивительно величественным и был хозяином положения. Леви не сдержался, ухватил его за лацкан куртки и потянул наверх, к себе. Ему хотелось вознаградить Эрвина хотя бы поцелуем, дать понять — ему понравилось, ему было немыслимо хорошо, несмотря на то, что это — одно из худших место для подобных занятий. Эрвин подчинился, поднимаясь, и сам вжал Леви в стену, жадно целуя в ответ. Солоноватый вкус семени на его языке лишь распалил сильнее, и Леви ухватился пальцами за широкие плечи, не желая отпускать. Но Эрвин довольно скоро отстранился; он тяжело дышал, а в глазах читалось ни с чем не сравнимое торжество. — Квиты? — спросил он хрипловатым после минета голосом и тихо кашлянул в сторону. — Квиты, — Леви потянулся было к нему, но внизу хлопнула дверь, и он вздрогнул. Хрупкое ощущение вседозволенности рассыпалось тысячей осколков, и по загривку пробежала стайка мурашек. Они всё ещё были в штабе — растрёпанные, неряшливо расстёгнутые, взъерошенные — и их всё ещё могли увидеть в любую минуту. Эрвин ласково прижался лбом к его лбу. — У нас ещё четверть часа, — шепнул он. — Потом люди вернутся с обеда в свои кабинеты. Нам следует убраться до того, как они поднимутся на этаж. Леви нервно цокнул языком. Вот и ответ. Ну конечно, у Эрвина всё было продумано. Конечно, он не стал бы так рисковать, если бы не был уверен в том, что никто не пройдёт мимо, потому что в армии строгие порядки и приём пищи ровно по расписанию. И, приняв к учёту, во сколько закончилось совещание, Эрвин легко мог определить, есть ли у них время, чтобы уединиться даже в открытом коридоре. — Тогда двинься, — сказал Леви, отпихивая его. — И наклонись. У меня расчёска есть. — Я надеялся на эти слова, — Эрвин провёл пятернёй по совершенно взлохмаченным волосам, и Леви ощутил, как кровь прилила к лицу, вспомнив, как зарывался пальцами в эти волосы, пока Эрвин вбирал его в себя. С тех пор прошло всего несколько минут, но это уже казалось невозможным миражом. — Хоть кто-то из нас должен носить расчёску, — фыркнул Леви, заправляясь, подтягивая трусы и брюки и принимаясь застёгиваться. Эрвин наблюдал за ним с теплотой и интересом. — А ещё сделай что-нибудь со своей дубиной в штанах, — Леви кивнул на его пах, по которому отчётливо было видно, что минет не оставил Эрвина равнодушным. — Заметно. Эрвин сжал бёдра и задумчиво нахмурился — кажется, этот момент он всё же упустил. — Может, зайдём в туалет? — предложил Леви. — Не стоит, я сейчас подумаю о чём-то отвлечённом. — Только не о трупах. — Вообще-то, трагедия здорово охлаждает голову, — строго заметил Эрвин. — И не только голову. Леви не мог оспорить это высказывание, но ему вовсе не хотелось, чтобы после их близости Эрвин думал о жизнях, которые не смог спасти. — Лучше вспомни, как на прошлой неделе очкастая посеяла очки и четверть часа пыталась подманить кота. А потом оказалось, что это не кот, а её сапоги. Эрвин, не сдержавшись, рассмеялся. — Или как Майк набрал ягод в лесу и заявлял, что он самый ебучий лесник, а потом его отряд дристал трое суток. — Я понял, понял, хватит, — со смехом попросил Эрвин. — Или как ты набухался и ночью вписался мордой в канделябр, и потом две недели доблестно светил фонарём под глазом, а Шадис всем говорил, что это ты сражался с титаном. — Хватит, — взмолился Эрвин, слегка краснея; рука дрогнула, видимо, желая закрыть лицо. Его крайне смущали истории собственных пьяных поступках; впрочем, Леви почти отучил его от выпивки, регулярно спаивая крепким чаем. Да и некогда было новоиспечённому командору после падения стены ходить по тавернам с сослуживцами. Некогда и не на что. — Иди сюда, — позвал Леви, выуживая маленькую складную расчёску из нагрудного кармана. — Приглажу твоё гнездо. Эрвин покорно подошёл, склоняясь и давая доступ и обзор к своим волосам, и Леви принялся сноровисто приводить их в порядок. В конце концов, у них оставалось не так много времени. — Ты сейчас иди вниз, — распорядился Эрвин, моментально успокоившись под лёгкими касаниями его пальцев. — Жди у ворот. А я зайду к Найлу, чтобы не было вопросов, отчего мы задержались в штабе. Дождусь его после обеда, перекинусь парой слов и нагоню тебя. Этот засранец всегда продумывал алиби. Леви даже позавидовал. — Передавай ему привет от меня, — ехидно произнёс он, приглаживая пшеничные пряди; те переливались в солнечных лучах, падавших в окно, и могли бы посоревноваться в красоте с золотом пожелтевшей листвы платана за тем же окном. — Лучше не стоит, — отозвался Эрвин. Найл и Леви были не в лучших отношениях и каждый раз, как пересекались, Леви умудрялся бросить Доуку что-нибудь едкое. Впрочем, сегодня не сказал ему ни слова, хотя тот тоже присутствовал на совещании. — Да брось, я нынче сама политконкретность, — цинично произнёс Леви. — Политкорректность. — Тц. Ты понял, — Леви в последний раз провёл расчёской по светлому шёлку волос и убрал её обратно в карман. Критично оглядел Эрвина, заботливо поправил воротник его рубашки, потёр пальцем влажное пятнышко от капнувшей слюны на лацкане куртки. Эрвин выпрямился, оправил одежду и, улучив ещё мгновение, склонился и мягко, невесомо прикоснулся губами ко лбу Леви. — Спасибо, что дал мне ещё больше веры в тебя, — сказал он. — Спасибо, что отсосал, — брякнул Леви, привычно пряча смущение за скабрёзностью. Эрвин по-доброму усмехнулся и, отстранившись, невозмутимо направился прочь. — В следующем споре я одержу верх, — бросил он через плечо напоследок. — И придумаю задание позатейливее. Леви хмыкнул. — Буду ждать с нетерпением, — пробормотал он себе под нос и, умиротворённо вздохнув, пошёл в противоположную сторону.