Горящие воспоминания со вкусом кефира

— Всем добро пожаловать! Давайте проведем лето весело и продуктивно! — улыбалась милочка-вожатая. «Лисья горка» снова открывала ворота, не смотря на таинственное уезжание директора лагеря и пожар в избушке художника, ради искусства забравшегося в самую непроходимую чащу, сквозь которую прошли все-таки пара ребят из младшей группы. Сережа Жилин смотрел на белые корпуса, на капли белой краски на тротуаре у бордюров, даже небо было белое, затянутое облаками, как матрас простыней. И вот в чем дело — у Катамаранова майка была все так же белой. И пахло от него костром на сосновых дровах и акварели. Жилин чувствовал запах этот, хоть и стоял в другом конце толпы от Катамаранова — а казалось за его плечом. Наверное, их снова в одну комнату определят. Жалко, что Инженера не будет, он дома остался, все искал способы на Дальний Восток уехать, отец его с поездов снимать устал, вот и сказал, чтобы дома сидел, не сбегал больше. Жилин подозревал, что этот подозрительно-кудрявый голубчик все равно сбежит. Кровать у окна осталась пустой, как Жилин и думал. Катамаранов, покачивался, сидя на клетчатом покрывале, а, нет, это шерстяное одеяло незаправленное было. На миг Серёже почудилось, что он всегда здесь сидел, что воздух вокруг его плеч трещал, как над костром, что над лесом за окном, за воротами поднимался дым, но, моргнув, развеялось видение. — На второй ужин пойдешь? — спросил Жилин осторожно у этого нового Катамаранова. А почему собственно нового? С прошлой смены он таким был, так на прошлой смене он и галстук пионерский носил, и значков горсть, а сейчас ни значков, ни галстуков, ни улыбки подсолнечной, значит, новый всё-таки. Или ещё предыдущий? Жилин ему в глаза заглянул. — Чё уставился, Серёга? — прохрипел Катамаранов, смотря в ответ и не моргая. Глаза у него как остывшие угольки. — Кефир давать будут, с печеньем, возьмёшь мое? А то я «топленое молоко» не люблю. Хотелось, ужасно хотелось, чтобы все было как прежде, но Катамаранов потянулся к тумбочке и глотнул из стеклянной бутылки с рукодельной надписью «СКИПИДАР». Серёжа вспомнил плакаты в отцовском кабинете — и ничего не сказал. Из столовки кто-то упёр кастрюли, ну, хоть что-то здесь не меняется. Так что милочка-вожатая стояла на раздаче и, нахмурив лоб, разливала кефир из самовара. Жилин сунул печеньки в карман и пошел улыбаться. Душа требовала чего-то эдакого и, возможно, морковки. Катамаранов смотрел на луну. Вот вернулся Сережа в их комнату, а тот на подоконнике сидел, задрав голову, и пялился на маленькую серебристую монетку на небе. Туда уже Лайка отправилась, (у Жилина ёкнуло под ложечкой), не отправился бы следом Катамаранов. Так что Сережа сел рядом, прямо на аккуратно заправленную кровать отсутствующего Инженера, вспомнилось, как они в прошлый раз здесь вместе сидели. Пели. А сейчас отчего не поется? Непорядок… Он молчал, а воздух дрожал, и от такой близости запах костра становился совсем нестерпимым. Сережа даже почувствовал, как глаза слезятся, словно надымили, сырые дрова бросили. И руки у него не отмываются больше, да? А разве можно было по-другому? Как увидел того кудрявого, лохматого, как щенок мальчишку, так сразу понял, что его частенько спасать придется. Вот вроде рубашка выглаженная, ботинки зашнурованы, а по глазам видно — бедовый, влипающий во все подряд. Игорь любил спасать людей, как же — сын героев-строителей города и сам должен быть героем. И каждый раз находились те, кому нужна была помощь. Хотя друга не хватало, товарища — чтобы вместе спасать и за медали бороться. Ведь как порой бывает: хватаешь кого, за руку на берег тянешь, а сам вниз скатываешься — в такой момент бы… кого-нибудь, кто не забыл бы о тебе самом, за другую руку бы схватил. Но где его найти? У мамы был папа, а у Игоря, наверное, никого. Лисы? Они же дикие, как с ними дружить. А потом стены начали падать, а бочки взрываться. Совсем не как в кино. Жарко было и становилось все жарче, и значки серебристыми, черными каплями сползали по форме, и форма сгорала тоже. Игорь скинул ботинки, резина на подошве таяла, странно так, не хотелось из-за этого обжечься. И было совсем не страшно. Он увидел бутыль как у того художника, Вишневского. Огонь плясал вокруг, взмахивая рыжими лисьими хвостами, и крыша затрещала, опадая вниз и внутрь. Катамаранов хлебнул скипидара и пошел за лисами, как Игорь шел. Хрустели ли угли под ногами или с таким звуком осыпалась сгоревшая кожа? Катамаранов вышел к людям, а они отвернулись, куда-то устремились, и привычно заскребло в груди. Хотя прислушавшись к себе, он услышал стук и хруст, знаешь, такое скворчание, как будто мясо жарилось и жиром на пламя капало. Пахло, правда, совсем не правильно. И это не мясо жарилось, а его сердце, и с каждым шагом шорох, шелест и хруст затихал — Катамаранов остановился первым, снова ладонь на грудь положил. Под белой майкой стучало едва-едва. Он глотнул скипидара и словно бензином брызнули в огонь — сразу и теплее стало, и замутило немножко, зато захрустело и зашипело в груди сильнее. Пусть ребра изнутри обжигаются, что костям сделается. Катамаранов снова пошел вперед. Лисы рыжими и красными всполохами пробегали по дороге (или это пламя все никак не могло оставить его), и было так горячо и на коже, и между кишков, что хотелось залезть поглубже в болото. Но рядом не было болот — дорога привела обратно в Лисью горку. Катамаранов посмотрел на кирпичные домики да так и прошел мимо. Сережа Жилин тоже посмотрел на луну. Луна и луна, чего он там не видел, вон у Юпитера их вообще десять или двенадцать, и разве они меняются? Люди менялись быстрее: вот вроде приличный гражданин, а вдруг откуда ни возьмись Полиграф Полиграфович. Но с Катамарановым, конечно, было по-другому и Жилину казалось, что он все еще горел. Боязно было прикоснуться, поэтому Сережа отвел взгляд и на плечо Игорю руку положил. — Спать пойдешь? Там теплые одеяла на этот раз, не то что молью покусанные прошлые. Бывает, куришь папиросу, а пепел еще в форме сигареты остается, а как тронешь его, то до фильтра осыпется. Вот и Катамаранов пепельным казался, словно не человек уже, а так, остаток. Но все эти видения, они скорее инженеровские (Сережа даже на себя разозлился), прикоснулся же к Игорю — человек человеком. Настоящий, взаправдошный, живой, а что горячий так, что греться можно, так он всегда солнечным был. В окно постучали. И еще разок. Жилин глянул вниз — а там мальчишка стоял в очках и с гитарой. — Шершняга не у вас? — Он во втором отряде, — ответил Жилин, потому что все про всех знал. И про Игоря он знал, что он хороший человек, так что, зря только всяким глупым представлениям поддавался.