Ёлки и одуванчики

И почему у Инженера вечно такие проблемы с электричками: то бандитники нападут, то сам по себе на поезд опоздает, то уедет на другую ветку — совсем разбалованный человек, на Бассейной бы ему жить, да ведь не москвич. А полковник Жилин этой безответственности не понимал, но не осуждал, все ж не всякой личности удачной быть. Все бандитные лицы упрятал за решетку, чтобы загар в клеточку получали, а сам отправился, куда душа всю долгую зиму стремилась — на дачу. Даже фуражку в квартире оставил. По ошортованным ногам гулял ветер из открытого окна, электричка тихо ползла в благословенную даль, из динамика мурлыкал Старозубов о тет-а-тетах с летом. Жилин подкрутил усы, сам себе напомнив Д’Артаньяна, и взглянул в окно. Березки, елочки, переругивающийся с кукушкой выживающий элемент в шапочке — мирный пейзаж. «В тени аллей, В лучах тепла и света, И в запахе цветов растущих где-то, И в песне, что ручьями мне напета, Ищу ответа, где найти тебя-я-я…» — соловушкой разливался Сатрозубов, Жилин кивал незаметно, словно певец рядом стоял и ждал одобрения. И вроде бы все было так хорошо, что не хотелось думать ни о бумагах, ни о темном кабинете со степлером Степаном и его странными отношениями с чернильцей, ни о Стрельниковых (ни об одном). Полковник вытянул ноги и откинулся на спинку сиденья. Ехать оставалось два часа. Игорь лежал на теплой, сухой земле и смотрел как гусеница ползет под листком редиски. Сама редиска тоже наполовину высунулась на воздух, лопнула в паре мест, ее стебель одеревенел и, точно знаю, на вкус она была бы жесткой и волокнистой, но гусенице было все равно. Она упорно ползла под листиком к мякоти, хотя там мякоти-то почти не осталось. Игорю ее стало жалко, он вообще всех жалел: лис в одиночестве спящих в ямах, уличных котов, Инженера… вот и гусинице достался сочувствующий взгляд. Ведь, кто если не он, заметит такую маленькую труженницу. Солнце припекало, волосы под каской взмокли. Игорь почесал плечо, затем нос и опустил веточкой лист для гусеницы, все ж зеленый, посочнее будет. Гусеница помощь приняла. Заскрипела калитка (сколько не смазывай петли, в их мире калитки обязаны были скрипеть), Игорь лениво перевенулся на бок и подвинул большим пальцем каску на затылок. Жилин шагнул на свою землю и сразу лицо его просветлело. Он и до этого не хмурился, а сейчас аж засветился изнутри, разулыбался теплее и легче. — Что, хороший мой, греешься? — Жилин потянулся к рыжему коту, погладил, пересадил с перил веранды на пол, чтобы не свалился и не свалил фонарик, и зашел в дом. Игорь скользнул вслед за ним. Ему привычно было гулять по теням и сквозь сумрачные, холодные подвалы, но то, что к одному привык, не значит, что другое не полюбишь. Игорь шел за Жилином, смотря на его спину, чтобы не потерять. Синие милицейские рубашки Сереге шли, да и в простой футболке он хорошо выглядел. Катамаранов бросил взгляд на свои ладони и попробовал о штаны оттереть мазут, но терпения не хватило — и он шагнул ближе, сжимая руки у Жилина на животе и прижимаясь грудь к спине. От волос Сереги пахло холодной бумажной пылью и бюррократией, и, немножко, солнцем. — Игорь, ну чего ты творишь? Кто так честного члена милиции хватает без приветствия, без предупреждения, — улыбался Жилин, поглаживая его пальцы. Игорь с любопытством глянул через плечо — белые холеные руки с маникюром по его ладоням, пятнистым от мазута и земли. — Хмф, — он уткнулся носом в жилинскую макушку. Вот в этой голове под хрупким человеческим черепом — электрические сигналы, молнии и морские скаты, химические связи, сны, воспоминания, мечты — и не защищен ничем, у самого-то Игоря каска всегда на месте. Серега завертелся, заворчал, разухался по-совиному, развернулся в его руках, голову подняв. Игорь положил ладони ему на щеки — глаза у них были похожи, усы, брови, уши — он поцеловал Серегу быстрее, пока совсем не потерялся в сравнениях и поисках отличий. Жилин хохотнул ему и ответил. Он целоваться любил. Жилин вообще был охоч до удовольствий: до красивых вещей, до красивых людей. Давным-давно потерял Катамаранов свою подсолнечную улыбку, вырос пятнистым, как леопард, и угловатым, почти как у Пикассо; руки как палки, ростом то как сосны, то как кустарники, то как люди порой; отпугнул бы он любого при первом взгляде. Так его, Жилина, красоты бы на двоих хватило. А целовался Игорь сладко. Вот сколько они вместе? А все ж не напьешься, не насытишься — Жилин толкнул его к стене, замерзшими в кабинетном холоде и не-уюте руками трогая под майкой — да и как в их мире время отсчитывать, сколько лет уже один и тот же год идет. Нахимичили что-то в НИИ, а у них здесь такая химия, ух-ху-ху. К вечеру выбрались на веранду. Одуванчики закрылись, рядом с луной подмигивал спутник, радио журчало голосом Старозубова (в перерывах на рекламу слышался голос Сапогова, но он везде бы пролез). Жилин сидел на кресле-качалке, дерево подскрипывало в такт движениям и, казалось, ранние звезды качаются вместе с ним. Игорь полулежал на деревянном полу, играя пушистой травинкой с рыжим котом. Рядом сидела такая же рыжая лиса, напоминая стражника или статую, если бы ветер не шевелил ее шерсть. Напряжение уходило из тела, расслаблялись мышцы, даже шея перестала чувствоваться сделанной из камня — Жилин покачал головой и удивленно прикоснулся пальцами к виску. Так привык к тому, что голова болела, что когда это закончилось, даже странным показалось. Исчезла эта туманность, давление, вымело прохладным ветром. Жилин довольно ухухукнул и поуютнее устроился в кресле. Перед взглядом расстилались шесть соток, колосился ушедший в стрелку редис и чуть пожелтевший укроп. Завтра было воскресенье. Игорь бросил взгляд на Жилина из-под каски и хмыкнул. Он и на работе мог устроить так, чтобы не приходилось перенапрягаться, а здесь, словно растекся блинным тестом по сковородке, расслабился. Игорь накинул ему на плечи теплую зелёную куртку, и, шлепая босыми ногами, ушел в дом. Поухаживать за Серёгой, это ж милое его душе дело, чаем напоить хоть, с конфетами. «Мне от тебя не уйти никуда. Губы твои — это омут любви, Блеск твоих глаз словно белый топаз. Фея моя, Так люблю я тебя, — мурлыкало радио, — На меня взглянув украдкой, ты не забывай. Что теперь я как лошадка, лап-таб тибудудай. Как теперь к тебе хочу я. На коне сквозь дым скачу я. Фея ты моя.» И два человека целовались, пока два зверя хранили их покой, вглядываясь в шепчущую тьму в который раз 1986 года.