(не) увидимся утром

      Нанами не такой. Другой во всём абсолютно.       Он выше. Спина его шире – руки больше привычного напрягаются, обхватывая чужие плечи. Или так только кажется из-за… Не важно!       Волосы Кенто короче, намного короче – не щекочут предплечья, когда он сверху нависает, раскрасневшийся и влажный. Он умеет краснеть. По-настоящему, всем лицом и немножко кончиками ушей. И Годжо не знал об этом до первой, по-пьяни спешной и смазанной в памяти, ночи.       Кенто до неприличного правильный и до скрипа зубов идеальный. Все его рубашки, отутюженные, без единой складочки – висят в шкафу Сатору ежедневным напоминаем о том, что соседствует он не с тем. До блеска начищенные туфли в прихожей раздражают своим лоском, холеностью и дороговизной. Педантично заправленные вовнутрь шнурки так и кричат Не достоин!       Ты не достоин такой идеальной любви.       И это ещё одно досадное отличие Нанами: он – здесь. Слишком живой, слишком горячий и до безобразия сильно – запредельно сильно – любит его. И смотрит образцово преданным взглядом, за золотистой охрой радужки неумело скрывая непримиримую тоску вперемешку с безграничным обожанием.       Одним словом – бесит.       Годжо скалится со злости, будто бы в шутку подначивает, от безысходности собственного положения продолжает заигрывать и смеётся… чересчур показушно, неуместно смеётся в промежутках между короткими щелчками поцелуев куда-то в висок – ну же, стреляй, чтобы я не был себе так противен – и снова бесится.       На Кенто, такого блядски участливого и безупречного в своих проявлениях заботы. На себя, не способного выдавить и толики ответной любви – настоящей, выскребая из растерзанной и прогнившей души лишь крохи напускного веселья – картонного счастья. На Сугуру…       На Сугуру!       Жить с ненавистью в сердце проще, чем носить в себе чемодан нерастраченной нежности, ворох безликих, пожелтевших воспоминаний и бездну тоски, покрывающую нутро коркой льда. Словно вечная мерзлота Антарктиды. И там, где когда-то – кажется, что совсем недавно, – зеленела весенняя трава и распускались нежные-нежные, в цвет его глаз, ирисы, сейчас лишь метры ледяной толщи, омываемой, словно тот самый континент тремя океанами, чувствами настолько отвратными, что в пору было бы вскрыться.       Отчаянием       Желанием забыть       Необходимостью помнить       И Сатору помнит. Как вчера, или на днях буквально случившееся, то, чему уже годы. То, что отжило свой срок и давно должно быть похоронено на задворках памяти. То, от чего и сейчас теплеют подушечки пальцев и улыбка, грустная, но из ряда вон искренняя, сама собой по лицу расползается.       Годжо блаженно закрывает глаза и видит волосы Сугуру. Они чёрным пятном мазута стекают по плечам, лижут крылья-лопатки. Сатору готов отдать душу дьяволу лишь бы иметь возможность касаться хоть самых кончиков его волос, что при каждом движении озорно, неподобающе серьёзному лицу, вскидываются.       Кожа Гето – бурлящая в жерле вулкана лава, магма из самой сердцевины земли. Прикосновение не плавит – прожигает до костей. И Сатору стискивает зубы, готовый пылать, сгореть до тла и осыпаться грязно-сизым пеплом у ног Сугуру.       От волнения желудок узлом скручивает, как простыни в барабане стиральной машины. Те самые, что он неизменно нёс в прачечную на первом каждый раз, стоило Гето задержаться в его спальне чуть за полночь. Липкой плёнкой по коже расползается нездоровое, сумасбродное желание, перемежаемое страхом. Страхом увязнуть, не сберечь, потерять.       Руки, до белёсых ожогов-волдырей горячие, обхватывают его лицо. Обнимают ладошками щёки, силятся успокоить, унять столь очевидное смятение. Годжо рассеянно лыбится, не в силах разлепить уставших век – пусть это продлится ещё хоть минуточку. Пусть Сугуру – его Сугуру – ещё хоть раз скажет своим после секса охрипшим, но до брюшных колик родным голосом это скомканное на пороге комнаты Увидимся утром.       Чужие губы аккуратно касаются лба. И Сатору, не открывая глаз, кожей ощущает привычное, плохо скрываемое беспокойство. Слышит сухое, шелестящее у левого уха Спишь? И хочет взвыть от потерянного – безвозвратно, увы – момента. Но вместо этого лишь поджимает тонкие губы, хмыкает неопределённо и давит из себя скупое:       – Прости, задумался.       Тёплая охра в глазах напротив тускнеет.