Божественная комедия

      Акивили учит Аху быть человеком.       Он учит его ходить, учит держать предметы, помогает одеваться.       Аха учится дышать, моргать и плакать от смеха, потому что это абсурд. Да чтобы Акивили? Да чтобы учил Аху чему-то? Немыслимо.       Акивили берëт его за руку, Акивили притягивает его к себе. Они танцуют на потеху Звëздному Экспрессу в лучах ярких ламп, выводят ещë один круг среди Безымянных. Аха чувствует, что растворяется сам, что его тело сыпется вселенской пылью. В его горле булькает упокоенный смех, которому не суждено быть услышанным. В хаосе праздника маска дурака слетает, словно от Ахи оторвали лицо. Словно плоть горит, словно ни кожи, ни мышц, только адское пекло и боль, которую он не может осознать. Человеческие губы обжигают, самым простым способом оскверняя божественный сосуд.       Акивили — не человек. Он зудящаяся катастрофа, он не заслужил звания Эона.       Именно поэтому Аха смеëтся ему в лицо и порочно целует так, как его научили. Нечистый, грязный, блаженный. Ему ли говорить о чистоте?       В груди рвëтся хохот, крик, вой тысяч голосов. Акивили говорит, говорит что-то важное, не может перекричать своих же последователей вокруг. Аха ломается под весом мира, шума и собственной просьбы.       — «Поцелуй меня»       А затем:       — «Ещë»       Аха задыхается, даже если дышать не должен. Акивили научил, навязал человеческую природу буйной душе.       — «Ещë»       Бога ради, это не то, для чего мультивселенная скапливала прах планет. Акивили тонет. Акивили глотает чужой смех и тянет за собой в пучину нового безумия. Безумие, с которым Аха не встречался ещë ни разу.       Его вдавливают лицом в постель.       Аха ловит себя на мысли, что люди до смешного примитивны, когда сам же основ человеческих эмоций не представляет. Он не знает как себя вести, что ему делать. Бесконечность трëтся внутри оболочки о кости, давит и натирает до болезненного, раздирающего глотку смеха. Акивили видит его целиком, утихомиривает бурю и натягивает светлую кожу на рëбрах сквозь одежду так, что уже не болит. Уже не ноет. Становится тепло.       Акивили трогает так, что у Ахи отвратительно ломкие конечности сводит судорогой. Невыносимо настолько, что он кривится так, как думает лучше, и позволяет себя добить.       Первым поддаëтся яркий жилет. Шëлковый, скользкий, усыпанный золотом, надетый на Аху с таким почтением. Акивили гладит между лопатками до ряби в глазах, сминает свежую рубашку ещë больше.       Щекотно так. У Ахи нет больше сил смеяться, он дышит едва, он моргает, он вытягивает из себя какие-то слëзы после истерии, потому что не знает на что ещë способно это тело. Но ничего.       Акивили покажет больше.       Поддаëтся, сам же с себя одежду снимать пытается и шипит от обжигающе горячего вздоха в загривок. Божественное наваждение мутно кипит в крови, потому что Аха чувствует себя так, словно он в приступе лихорадки. Жарко, мокро, горячо, так невероятно горячо.       Аха молчит. У Ахи улыбку сводит      приятной дрожью, когда ему завязывают глаза, потому что это что-то новое. Потому что Акивили у смертных перенял гораздо больше, о чëм Аха даже и не думал, наблюдая всегда со стороны. Он молчит, не зная что с собой поделать, куда податься. Его узловатые пальцы пытаются найти за что схватиться, но найти никак не могут. Он рвëт собственные волосы с головы, но боли всë равно не почувствует. Тело не позволяет.       Метель в фальшивом сердце накрывает чувства снегом. Мания накатывает новой волной, холодным дождëм, сладкой дрожью. Фальшивое сердце покрывается хлипким льдом, который растопить слишком легко – ладони липнут к простыням от пота.       Аха шепчет в припадке о чëм-то своëм, божественном.       Акивили его не слышит. Не может.       Зато Аха слышит, он чувствует, он осознаëт, что опустился до плотского, до человеческого. Тело откликается охотно, так чем же Аха лучше смертного?       Да всем он лучше.       Оттого и смеëтся глухо в мокрую от собственных слëз простыню, прислушиваясь к уставшему, возможно даже опьянëнному Акивили. Как у него бьëтся такое же ненастоящее сердце, как у него в венах течëт совсем не кровь, как надрывисто он выдыхает, прижимаясь теснее. Аха слышит всë.       Себя разве что не слышит. Надорвал звонкий голос бесконечным хохотом, хрипит без сил, когда к нему относятся с такой бережностью, словно его тело такое же хрупкое, как и у смертного.       Аха искренне считает, что он выше обычного человека, до тех пор, пока ему не сводит мышцы подозрительно приятно и слишком стремительно.       Ему необычно. Лихорадочно, можно сказать.       С него снимают повязку, и Акивили улыбается ему так, как не делал никто. Никто к Ахе так ещë не относился. Никто его не трогал с такой нежностью. Концепт прикосновения в целом непонятен ему, никогда не был. И от этого тяжко. Утомляет до тянущей боли во всëм теле. Гордость скулит побитой собакой, но Аха не жалуется. Ему всë в новинку, ему всë интересно, пусть уж потерпит, пусть уж зацветëт.       Слëзы продолжают течь и дальше, пока Аха улыбается, как привык. Мания страшнейшая. Жалкое зрелище, которым с удовольствием упивается Акивили. От нежности тонут звуки. Они молча тонут вместе с ними, вместе с криками и празднествами соседних вагонов. В этом молчании падает настроение, но слов всë никак не найдëтся. Не найдëтся специально для него. Аха смотрит на него дикими заплаканными глазами, пытаясь уловить хоть что-то на спокойном лице. Видит только раскрасневшиеся губы у обычной сигареты.       — Ты умëн. Ты знаешь мой ответ, — Аха чувствует укол ужаса в затылок, быстро меняется в лице. Акивили читает его, как открытую книгу. Тот делает выбор в пользу импульса, алкоголя и плотского.       Акивили останется рядом в эту ночь.       Человеческое приелось, прижилось и заставило собирать себя по кускам чужой маски. Чужих масок.       У Ахи за смехом звонят колокола тяжëлым зовом, совсем эхом разносятся, забирая с собой всю беспечность. Акивили напирает с почти смертной нежностью, потому что ответа не услышал, только увидел в мутном взгляде. Он отвечает на него трепетом в крови и плоти.       Ухмылка ломается под чужими губами.

***

      Аха задумывается о том, что кого-то скоро не станет. Кого из них, правда, не определился.       Это было гигантской ошибкой. Тело учится большему, питаясь едой и водой, стараясь изучать каждый непонятный аспект жизни. Аха чувствует за это непозволительно много вины для его уровня, даже если это всего лишь одна жалкая мысль. До тех пор, пока ему радостно, это неплохо. Это послужит хорошим развлечением.       Акивили, конечно, не игрушка, но и ему тоже немного всë равно в глубине души. Он продолжает вести свой поезд по галактическим рельсам, изредка перебиваясь на близкую интрижку, если лягут карты или шахматы. Может, иногда алкоголь прольëтся по полым венам.       Их это устраивает пока. Аху устраивает, что он может играться с людьми настолько близко, почти что на ладони. За ними интересно наблюдать, а Акивили смотрит со стороны. Он смотрит и не пытается найти объяснение, почему ему так хорошо. Просто приятно смотреть на такого Аху, но пробивающееся желание уничтожать продолжает рваться в его груди, и оно стремительно побеждает. С каждым часом Акивили слышит всë больше колоколов на задворках сознания.       Их совместное путешествие будет длиться не так долго, как он надеялся. Надеялся ли вообще?

***

      В горле гудит и резонирует вопрос, но Аха молчит.       Космос, кажется, рушится, когда с его сердцем что-то происходит. Аха понимает, оттого и заливается пустым смехом. Ему беспокойно и отчего-то совсем не радостно.       Почему не радостно, понять он уже не в силах. Не в его компетенции. Не в его стиле уметь такое. Он не был создан для такого. Он может умереть в собственных неловких руках, в этих хрупких пальцах, потому что эмоции дают сбой. Он в симуляции?       Манифестация Радости с издëвкой бьëт кулаком в экран по интерфейсу. "Акивили" в его глазах пугается, Аха понимает что к чему, но этот вид... Мужчина? Женщина? Андрогинность подобная божественному, седые волосы, золотые острые глаза.       Подобно божественному.       Фальшивое сердце старается биться изо всех сил.