җаным

Это утро в Питере выдалось на редкость ясным. Небо было затянуто тонкими рваными облаками, сквозь которые пробивались долгожданные после затяжных дождей солнечные лучи. Потоки свежего прохладного воздуха проникали через открытое окно, и слегка ерошили и без того бывшие в беспорядке после сна рыжие волосы. Утреннюю тишину офиса Разумовского нарушали лишь нервные подергивания ноги. И всегда почему-то именно левой. Сережа кинул еще один взгляд на часы, и со вздохом откинулся на спинку дивана. Оставалось пятнадцать минут до очередной пресс-конференции с журналистами в связи с выходом нового обновления. Самого, наверное, проблемного за всю историю существования приложения «Вместе». И дело было даже не в технических нюансах. Проблемы вызвали вполне очевидные намеки со стороны правительства о том, что создавать в этой стране социальную сеть без возможности контроля и отслеживания пользователей, не самая лучшая идея. Эта «весточка» вызвала у Разумовского праведное негодование, и в тот вечер Олег терпеливо выслушивал его лекцию о помешанных на контроле чиновниках и прогнившей системе. И вот теперь ему нужно вытерпеть шквал вопросов от жаждущих интересных подробностей журналюг и дать аккуратные ответы, которые удовлетворят обе стороны. Юридический отдел работал над составлением ответов на все возможные вопросы несколько дней, и они, заранее распечатанные заботливой ассистенткой, лежали в серой папке на столе, ждущие своего часа. Допив энергетик, который он цедил уже целый час в попытках сосредоточиться и унять тревожность, Сережа поднялся. Надо было успеть привести себя в порядок и переодеться, прежде чем за ним придет Олег. Жаль, нельзя было выйти на конференцию в своем любимом удобном халате. Он как-то раз закинул эту идею Волкову, но бескомпромиссный взгляд телохранителя был очень красноречивым ответом. Едва он скрылся в спальне, чтобы надеть заранее заготовленные рубашку и брюки, издалека послышался голос Олега. — Серый, ну где ты там? Там уже все ждут тебя. Спешно застегивая пуговицы, Сережа ответил: — Я почти все. Послышались медленные тяжелые шаги — Олег прошел вглубь офиса, наверняка с недовольством замечая пустую банку от энергетика, оставшуюся на журнальном столике. Затем звонкий звук — банка полетела в мусорное ведро. Слава богу, времени мало, и он не успеет побурчать о вреде энергетиков и их влиянии на сердце. Сережа вылетел из спальни, на ходу поправляя ремень, и встретился взглядом с Олегом, чуть подвисая. Не любоваться Волковым было очень трудно: мощная фигура, обтянутая черным костюмом, излучала невозмутимость и уверенность. Между лацканами пиджака неизменно блестел кулон с волком. Сейчас Олег расслабленно улыбается, поправляя Сереже его небрежно застегнутые манжеты, но Разумовский знает, что когда они выйдут к журналистам, он превратится в бесстрастного и непреклонного телохранителя, который всегда готов спасти его от кричащей и пестрящей неприятными вспышками камер толпы репортеров. Их отношения были… скорее непонятными. Они были близкими друзьями с самого детства, однако их пути разошлись, когда Волков ушел в армию, а затем в спецназ. По окончании службы он вернулся в Питер к Сереже, устроившись работать его телохранителем. И несмотря на долгие годы, проведенные вместе, после этого перерыва им пришлось практически заново выстраивать отношения друг с другом. Жизнь друг без друга их поменяла, но Сережа был искренне рад этому воссоединению. И, собственно, это привело к тому, что сейчас Разумовский страдает (снова) от глупой влюбленности в Олега Волкова. Многие часы после возвращения Олега Сережа провел в самоанализе и копанию в воспоминаниях, и пришел к выводу, что его чувства тянутся глубоко из детства. Просто будучи ребенком, он не осознавал, что это было именно любовью, и перебирая их совместные воспоминания из детдома, хотелось сделать фэйспалм от осознания собственной очевидности. Сейчас они на какой-то странной стадии перенедодрузей, балансирующих между рабочими отношениями и «вайбами женатой пары», как выразилась однажды блогерша Юля Пчелкина, которой удалось уговорить его на интервью для ее канала. Тему слухов об отношениях создателя соцсети «Вместе» и его телохранителя она деликатно обошла, но не удержалась от мимолетного комментария. Тогда Сережа сильно смутился и пробормотал, что это все неправда. Они идут по коридору, ведущему к конференц-залу. Руки чуть дрожат, сжимая папку с юридически отточенными ответами. Он старается дышать глубоко и размеренно в попытках унять тревогу, но кислород застревает в горле неприятным комом. Нужная дверь маячит перед глазами, и хочется повернуть обратно, чтобы не видеть всех этих людей. В ушах набатом застучал подскочивший пульс, заглушая звуки окружающего мира. Внезапно он ощущает, как руки Олега обхватывают его ладонь и чуть сжимают в жесте поддержки. Ладони у него шершавые, горячие, и Разумовский чувствует, как это тепло проникает внутрь, даруя необходимое облегчение. — Ты что-то говорил? — облизывая засохшие губы, спросил он. От волнения голос прозвучал хрипло. — Все будет хорошо, Серый, я с тобой, — Олег отпустил его руку и похлопал по плечу. — Буквально час, и ты будешь свободен. — Легко тебе говорить, не ты же будешь отвечать на вопросы и терпеть эти провокации, — губы дрогнули, и улыбка вышла нервной. — Ну ты мне потом пальчиком покажешь, кто тебя больше всего расстроит, я придумаю, что с ними можно сделать, — в глазах Волкова смех, но Сережа понимает, что он действительно это может. Сердце бьется еще сильнее. — Ладно, я п-пошел, — рука сильнее сжимает папку. — Давай, Серый. Мин сине яратам, җаным. Мозг Сережи не успевает обработать последние слова Олега и понять, что тот сказал, как дверь резко открывается, и его захватывает в водоворот репортеров и журналистов, жаждущих его внимания.

***

То, что Олег татарин, Сережа знал еще давно. Но он никогда не замечал, чтобы Волков часто разговаривал на своем родном языке. Даже создавалось впечатление, что он не знал татарского языка вовсе. Однако в последнее время Разумовский стал все чаще подмечать неизвестные для себя слова, проскальзывающие в речи друга. И то, как неожиданно красиво и сексуально это звучало из его уст… Нет, Сереже нужно срочно прекратить об этом думать. Сережа слышал разные интонации голоса Олега: когда он равнодушно переговаривается с другими охранниками, пока Разумовский обходит необходимый минимум людей на светском мероприятии, чтобы потом спокойно сидеть где-нибудь в неприметном уголке, потягивая шампанское и выжидая вежливый момент для ухода; когда Волков разговаривает с наглыми журналистами, которые то и дело ошиваются вокруг офиса «Вместе» в поисках материалов (и, очевидно, незабываемых впечатлений). В такие моменты его голос приобретает жесткие и зловещие нотки, и Сережа чувствует себя каким-то извращенцем, когда понимает, что ему это очень нравится. С Разумовским его голос всегда вкрадчивый, тихий и чуть ли не бархатный, а вкупе с незнакомыми словами и фразами на другом языке, Сережа чуть ли не таял. Он пытался запомнить что-то из того, что мелькало в речи Олега, но либо он неправильно понимал, либо переводчик не имел понятия, что такое татарский язык. — Чәчләрең бу яктылыкта бик матур агыла, җаным, — сказал Волков, когда они приехали на афтерпати одного из инвесторов «Вместе» и наблюдали за закатом на балконе загородного коттеджа. Разумовский после изрядного количества алкоголя был навеселе и пропустил эти слова мимо ушей, предпочитая сосредоточиться на том, чтобы удерживать равновесие и отголоски трезвого ума. — Хәерле төн, җаным, — шепчет Олег, провожая взглядом уходящего в спальню Разумовского. Сегодня был очень тяжелый день. — Минем җаным, син искиткеч талантлы, — тем вечером он рассказывал Олегу про свою новую разработку. То, как Волков смотрел на него, до сих пор отпечаталось у Сережи в памяти. — Җаным, син Боттичеллиның теләсә кайсы картинасыннан яхшырак, — говорит он вполголоса, пока Сережа восторженно рассказывает о какой-то там новой выставке картин эпохи итальянского Возрождения. Разумовский не замолкает еще несколько минут, а потом резко оборачивается на Олега, невозмутимо нарезавшего овощи. — Что ты там сказал про Боттичели? На это Волков только усмехнулся, одним движением смахивая нарезанные помидоры с разделочной доски в миску с будущим салатом. Фразы были разные: длинные, совсем коротенькие, сказанные себе под нос или в полный голос, и обязательно с подзадоривающей ухмылкой, словно он хотел пробудить в Сереже азарт разгадать эту загадку, ибо на вопросы «что ты там постоянно бурчишь, переведи хоть» ответом было загадочное молчание. Однако единственной константой в этом всем было то самое «җаным», с которого Разумовский и решил начать свое расследование. Ответ заставил его залиться краской, отложить планшет и спрятаться в одеяле в попытках осознать происходящее. «Җаным в переводе с татарского языка означает «душа» или «сердце». Оно выражает глубокую эмоциональную привязанность и любовь к кому-либо. Это слово также обозначает нежность, теплоту и заботу, которые испытывает человек по отношению к другому». Неужели и правда может быть такое, что его чувства взаимны? О господи. Да нет, не может быть. Не то что бы Сережа страдал низкой самооценкой, но чтобы Олег действительно мог любить его в ответ? Постоянно тревожащегося гика-программиста с вечным птичьим гнездом на голове, потому что по ночам нормальные люди не спят, а матерятся на неработающий код. Он заставляет себя подавить разрастающуюся надежду, но глупый влюбленный мозг все равно наполняется мыслями о том, каковы могли бы быть объятия с Олегом и насколько хорош он в поцелуях, как в шутку сказал как-то раз, разговаривая с каким-то старым другом по телефону («Вот кому ты пиздишь, Поварёшкин», — слышался хриплый голос из трубки. На задворках сознания тогда мелькнули ревностные мысли, но Сережа быстро их отбросил). Он убрал планшет на прикроватную тумбочку, и завернулся в одеяло, рассудив, что утро вечера мудренее, а уж двух часов ночи тем более. Он обязательно обдумает это потом. Спустя несколько дней, которые прошли в задумчивом наблюдении за Олегом, они летели в Венецию на ту самую выставку картин, про которую Сережа говорил пару недель назад. Разумовский старался вести себя как обычно, но Волков все чаще кидал на него вопросительные взгляды, мол, что не так, Серый? А Серый молча размышлял, подмечал некоторые моменты, постепенно приходя к выводу, что он слепой идиот. Эта блогерша была абсолютно права. Дружба она, конечно, разная бывает, но то, с какой заботой, вниманием и рвением защищать от любого пустяка Олег относился к нему, явно не подходило под эту категорию. Возвращаясь к интервью с Юлей Пчёлкиной и слухам об их отношениях, Сережа никогда не понимал, откуда они брались, и был уверен, что это специально раздувают некоторые издания, чтобы хоть как-то заработать на имени миллиардера. Пока не наткнулся на новостной пост, посвященный недавнему открытию нового банка, на котором присутствовал Разумовский. К посту было прикреплено множество фотографий, среди которых запечатлили и его самого. На изображении за спиной Сережи как обычно стоял Олег и наблюдал за обстановкой мероприятия. Но на этой фотографии его взгляд был направлен именно на Сережу, что и привлекло внимание пользователей. «можно мне парня, который будет смотреть на меня так, как на разумовского смотрит его охранник» «влюбленный волк уже не хищник ауф» «ребят как назовем пейринг» И еще ворох комментариев, в которых так или иначе обсуждались взгляды Олега на Разумовского. Сережа прищурился. «Да обычно он смотрит, чего все переполошились». Он застывает на этой мысли. Возможно, в этом и был весь смысл. Практически весь полет до Венеции Сережа провел то во сне, то ненадолго просыпаясь. Ему всегда было сложно уснуть в самолете. В какой-то момент на грани сознания и сна он почувствовал как его плечи накрывает мягкий плед и шепот Олега: «Йокла, җаным, йокла». По телу растеклась приятная волна тепла, и плед тут был совсем не причем. Жаль, под рукой не было диктофона, который он взял с собой как раз на случай, когда Волков снова скажет ему что-нибудь на татарском, чтобы наконец-таки понять, что тот пытается донести до него. Из самолета Сережа выполз сонный, взъерошенный, но в предвкушении выставки. На город постепенно опускался теплый вечер, а воздух был пропитан влажным морским запахом и ароматом кофе, за которым Разумовский тут же потащил Волкова. — Вот, держи, — Олег передал ему стаканчик латте, выбравшись из заполненного людьми маленького помещения. Посредством игры в камень-ножницы-бумага было решено, что стоять в очереди идет Волков, а Сережа все это время ждал его снаружи, наслаждаясь видами вечерней Венеции. — Сахара добавили сколько нужно? — Да, пять, как ты любишь, — Олег поморщился. — Ума не приложу как ты эту сладкую бурду пьешь. Ночной кошмар кальция в твоем организме. — Олежа, умоляю, не душни, — закатил глаза Разумовский, — я же не спрашиваю, как ты можешь пить эту свою горькую отраву, — кивает на стаканчик в чужой руке. Они немного погуляли по улочкам Венеции, заглянули на площадь Санкт-Марко. Кругом сновали толпы туристов, повсюду слышались отголоски оживленных разговоров на самых разных языках и невнятно звучащих в микрофон гидов. Сережа долго любовался дворцом Дожей («Что, хочешь себе такой же?» — пошутил Олег, фотографируя Разумовского на фоне достопримечательности), а потом они свернули в сторону отеля. Выставка открывалась в двенадцать часов дня, но джетлаг вкупе с привычкой Сережи ложиться спать поздно привел к тому, что он разлепил глаза только к часу дня. Высвободившись из одеяла, Разумовский заметил, что на стеклянном журнальном столике напротив балкона его уже ждал завтрак, по всей видимости, принесенный заботливым Олегом. Тот, судя по шуму, доносящемуся из ванной, принимал душ. Спешно перекусив омлетом с апельсиновым соком, Сережа тоже поспешил в освободившуюся к тому времени ванную, старательно игнорируя Волкова, который расхаживал по номеру в одном полотенце, и убеждая себя, что он ни о чем таком не думает. До нужного места было решено добраться на вапоретто, водном автобусе (решено в основном Разумовским, потому что ему до ужаса было интересно прокатиться на подобной штуке). Здание, где проходила выставка, встретило их прохладой и тихим гулом шепотков бродящих от экспоната к экспонату людей. Сережа тут же увлек Олега в правый коридор, вполголоса рассказывая ему, наверное, целую историческую лекцию о каждой картине, которая попадалась им на глаза. Атмосфера выставки действовала на него умиротворяюще, несмотря на то, что вокруг было много народа. На секунду Разумовскому стало даже неловко вываливать столько информации человеку, очевидно, незаинтересованному в искусстве настолько же, насколько он сам, поэтому он резко смолк, вглядываясь в «Пьету» Тициана Вечеллио. — Чего замолчал-то? — повернулся к нему Олег. — Просто подумал, тебе скорее всего неинтересно, — издал смешок Сережа, пожав плечами. — Ты увлекательно рассказываешь, — покачал головой тот. — Мне нравится. От этих слов Сережа расслабился, и губы тронула улыбка. До чего же это приятно. Затем Олег добавил: — Синең тавышыңны гомеремнең ахырына кадәр тыңларга телим, җаным, — и смотрит Сереже прямо в глаза, не отрываясь. В его взгляде Разумовский видит искорки нежного лукавства. Рука непроизвольно сжимает включенный мини-диктофон в кармане джинс. — Надеюсь, ты там не гадости про меня говоришь, — нервно отшутился Сережа, отводя взгляд. — А что, зарплату понизишь? — ухмыльнулся Олег. Едва они дошли до конца коридора и оказались на развилке, Сережа скомканно объяснил, что ему нужно в туалет, и торопливой походкой направился к нужной двери. Олег спокойно кивнул, и у Разумовского создалось ощущение, будто он знает, для чего тот туда на самом деле пошел. Руки слегка дрожали от волнения, пока Сережа возился с переводчиком. Сердце бешено стучало, готовое взорваться от переполняющих его чувств. Вглядываясь в строчки на экране телефона, он несколько раз повторил про себя эти слова. Трепетное ощущение счастья вкупе небольшой нервозностью заполнило все его существо, и он был уверен как никогда в том, что он делает. — Быстро ты, — хмыкнул Волков, отрываясь от своего телефона. — Перевел? — Мин сине яратам, — одновременно с ним с запинкой выпалил Разумовский. Спустя несколько секунд удивленно: — Что? — Немного переврал произношение, но мне нравится, — все так же невозмутимо прокомментировал Олег, глядя на застывшего Разумовского. — Я все ждал, когда ты догадаешься записать меня на диктофон. — Он протягивая руку к Сережиным волосам, чтобы убрать выбившуюся на глаза из прически прядь. — Долго ждал. Зато Вадик теперь мне денег торчит, спасибо. Обычно быстро соображающий Сережа сейчас выглядел как живое воплощение экрана зависшей загрузки. Олег нежно улыбнулся, притягивая Разумовского ближе к себе, и тот почувствовал легкое прикосновение его губ к своей щеке. — Ты поспорил на меня, — слабо возмутился Сережа, поддаваясь долгожданным прикосновениям Волкова. — Точно понижу зарплату. Олег рассмеялся, окончательно затягивая Разумовского в объятия, и вибрация его смеха приятно отдалась в груди Сережи. — Как скажешь, җаным, все равно главное сокровище в жизни я уже получил. — А кто сказал, что я так быстро сдамся тебе? — буркнул Сережа, чувствуя головокружение от переполняющего его счастья. — Это мы еще увидим. К вечеру, когда каждая картина была детально осмотрена, и интерес Сережи был полностью удовлетворен, они вышли на улицу. Вечерний воздух приятно обволакивал, легкие порывы ветра то и дело трепали рыжие волосы, и несмотря на прохладу, рука Олега в его руке согревала сильнее любого свитера. Они спустились ближе к воде, наблюдая за переливами отражающихся в ней огней города. — Олеж. — М-м? — он повернулся к нему. — Назови меня так еще раз. — Как скажешь, җаным, — одновременно соединяя их губы в глубоком чувственном поцелуе. Они определенно останутся в Венеции еще на некоторое время.

***

Алтан был на кухне, флегматично цедя кофе и параллельно листая ленту новостей. Едва Вадим появился в поле его зрения, Дагбаев немедленно закатил глаза. — Здравствуй, золотце, — насмешливо протянул Вадим, по-хозяйски устраиваясь рядом. Алтан ответом его не удостоил, продолжая заниматься своими делами. Но Вадим продолжал на него пялиться, и Дагбаева это раздражало всё больше с каждой секундой. — Ты что-то хотел? — Ши лабтай бү шэхэр, зүгөөр би бэлэй шамайе долёохо. Кофе, который Алтан едва сглотнул, тут же оказался обратно в кружке.