Дискотека не для нас

— Лю-юди, люди! А махнём в выходные на дачу? Ну, как зимой. Хорошо тогда было. Помните? – тараторил высокий белобрысый парень по имени Николай Гоголь. — О-о нет! Нас чуть не убили соседи с конца ряда! – бурчал в ответ Сигма. – И это учитывая то, что зимой не так много народу там обитает. Ты, Коль, хочешь, чтобы нас перестреляли там, да? — Ничего подобного! – поднял руки вверх блондин. – Мы включим музыку не так громко и привезём не так много алкоголя, чтобы у нас не срывало крышу. — Хе, у тебя она и так всегда сорванная, – усмехнулся на сие заявление Александр Пушкин. — Ну, что есть, то есть, – и Гоголь покрутил себе пальцами у висков, притворяясь умалишённым. — Лично я против, – строго и категорично выдал Иван Гончаров, уперев руки в боки. – Сигма прав. С тобой, Николай, лучше вообще не связываться. Проблем не оберëшься. — Да что вы все такие... невозможные! – Коля отвернулся от них в глубокой обиде. Сейчас они гуляли по летней вечерней улочке. На город медленно опускалась тьма, зажигались оранжевые фонари. Все остальные одноклассники упомянутых персон преспокойно тусовалась у себя в квартирах, празднуя конец учебного года и начало летних каникул. — Федя, что молчишь? – Николай, забыв секундную обиду, пошёл спиной вперёд, обращаясь к шагающему позади всех черноволосому худому юноше. Тот отвечать не спешил. Казалось, он был полностью погружён в осматривание серо-синих пейзажей города. Шаги всей их шумной компании отдавались трелью в ушах. Не так, как шаги других прохожих. На далёком перекрёстке сработал светофор и машины ровной вереницей повалили вдоль тротуара, гремя, треща, сигналя и выпуская газы. — Я не против поездки на дачу, – наконец выдал Фёдор Достоевский, расслабленно опуская ресницы. — Что-о-о? – воскликнули втроём Саша, Ваня и Сигма. — На его даче всегда хороший чай, – однобоко улыбнулся Фёдор. – Считайте, что меня подкупили. Коля вприпрыжку налетел на Достоевского и сжал его в крепких объятиях, всё не уставая повторять: «Я знал! Я знал! Я знал!»

***

А-а, а куда сегодня еду я А-ай, чтоб найти сегодня тебя?

Колин отец согласился не только отдать в полное владение подросткам свой дачный участок, но и самолично укатить всю самую развесёлую компанию на своей машине. Дискотека запланирована на семь вечера. Сейчас было только шесть, но так изначально и планировалось. Нужно было ещё всё подготовить к приезду гостей, развесить гирлянды, нацепить на крышу фонарики и повесить на берёзу зеркальный шар. В конце концов выбухать, пока не поздно, всё лишнее и быть на веселе раньше всех. Пятеро человек и водитель смогли отлично разместиться в стареньком жигули. Правда, Коле пришлось отказаться от места на переднем сидении, дабы освободить его для Саши и его широкой пятой точки. В принципе, четверо парней хорошо проводили время на задних сидениях. Хотя по-настоящему отжигал только Гоголь-младший. Все остальные оплакивали потерю своего личного пространства. — А-ай, со мной едет лучший друг! – орал Николай во всю глотку песню «Руки вверх!» На этой фразе он показательно прижал к себе всех близсидящих персон, а то бишь Сигму и Ивана (Фёдор, зная наперёд, что будет проходить в машине, сел подальше и сейчас преспокойно смотрел в окно) и раскачивал их вместе с собой туда-сюда в такт музыке. — На-ам хочется найти подруг! – подхватил Пушкин, которому, казалось, нравилось ехать на дачу больше всех.

А-а, а на улице тепло А-а, а едем мы уже давно

Жигули дребезжало по неровной дороге, пропуская мимо бесчисленные ряды чужих участков. В багажнике от каждой кочки сотрясались и позвенькивали бутылки спиртного. На самом деле вся эта компания согласилась ехать по случайно выстроенной цепной реакции. Фёдор сказал про чай. Иван это подтвердил, сошёлся с Достоевским во мнении, что его тоже подкупили хорошим чаем, и в свою очередь вспомнил про то, как в прошлый раз не уставая крутили песни девяностых. Саша поностальгировал и тоже согласился. А Сигму пришлось заставить общими усилиями. Остальные согласившиеся на сию авантюру одноклассники должны были подтянуться к семи часам вечера после того, как вся элита уже прочувствует сладостный тусовочный вкус и будет в первых рядах на желание устроить настоящий балаган. — А-а, а где найти девчонок нам... – отец Коли умело вёл жигули и напевал себе под нос, держа курс прямиком на свою дачу. —...Двум весёлым пацанам? – продолжил напевную фразу Николай, который всё же смог дотянуться до Фёдора и легонько стукнуть того в плечо, задорно при этом улыбаясь. Достоевский скептически закатил глаза, слушая, как машина буквально взрывается от оглушающих звуков всеми любимого припева.

***

Родители не побоялись отпускать своих чад к кому-либо на дачу, потому что знали, что за ними будет приглядывать многоуважаемый во всех, каких только можно, кругах колин отец. Правда, они не знали, что этот уважаемый человек собирается позволить на своей даче, и как именно глядеть за всеми подростками. ...Колин отец, единственная заслуга которого заключалась только в том, что он частично помог нажарить шашлык, ушёл спать на чердак ещё в половине девятого, сказав напоследок всем присутствующим веселиться до упада. Николай очень любит своего отца. Да и не только он – все. Саша Пушкин, уже порядком напившийся, упорно пытался подкатить к красивой однокласснице. Та продолжала не обращать на него внимания и с каждым новым бокалом шампанского всё раскрепощëннее виляла задом в узком, совсем не дачном, блестящем платье, пока колонка надрывалась от старой попсы. В уголке участка Ваня Гончаров соорудил что-то типа уединённого местечка. Притащил два стульчика, поставил у забора. С одной стороны – малинник, с другой – теплица. И вот здесь Ваня втирал своим пьяным, заплетающимся языком о чем-то, что он на завтра сам не вспомнит, какой-то полусонной потрёпанной от танцев девчушке, готовой увалиться спать прямо здесь, на траве и под ночным небом. Сигма, кстати говоря, её мечту уже исполнил и, едва попробовав чуточку шампанского, уснул на чердаке, потому что там казалось ему спокойнее (каким бы добряком ни был колин батя, никто не рисковал его будить и слишком много шляться на чердак). Сам Коля был гвоздём программы, что было, само собой, ожидаемо. Он казался относительно трезвым, как всегда бодрым и с неизменным прибабахом в голове. Он сновал из угла в угол, наблюдая за всеми одноклассниками, чтобы они не вздумали никуда исчезать, как десять негритят. Вдруг чего, правильно? Лужайку с импровизированным танцполом он тактично обходил стороной, чтобы самому не вникнуть в музыкальный поток и не забыть о своих обязанностях хозяина. Кучу раз ему приходилось заставать целующихся одноклассников на совершенно рандомных участках земли. Например, кто-то посчитал романтичным лобызаться в туалете. Впрочем, их дело. В самом доме было чуть спокойнее, чем на улице. Музыка всё ещё била по перепонкам, зато тут всё же была атмосфера какой-никакой уединённости и даже уюта. Через тюль на старых окнах заглядывали разноцветные огоньки. Тёплые лампы в абажурах создавали собственный шарм загородного домика. Они понаставлены абсолютно везде, освещая всё небогатое, но хорошо устроенное убранство. На первом этаже стояли всего две кровати. Около них на полу разложены спальники. Несколько подростков, которые не слишком любят дискотеки, устроились в обнимку с уже пустыми коробками пиццы на креслах перед телевизором, который мирно вещал что-то, что всё равно в конечном итоге заглушала музыка с улицы. Электрический чайник работал без конца. За обеденным столом сидели всего три человека и рубились в дурака. В рукомойнике стояли чьи-то грязные стаканы и столовые приборы. Мусорный мешок, который уже не вмещался в ведро, был доверху набит одноразовой посудой. Первый этаж – так называемая студия. Комната смежна с кухней, а кухня смежна с лестницей на чердак, на которой существовало единственное более-менее абстрагированное от всех пространство. Там и уместился Фёдор Достоевский. Ступени – не самый плохой вариант для вечернего чтения книг за чашкой горячего чая. — Эге-ге! – Коля, как всегда пафосно, зашёл проведать всех своих подопечных, сидящих в доме. Звоночек сверху на двери звякнул и продолжал играть свою капель, даже когда дверь уже захлопнулась, а Гоголь-младший по-хозяйски обхаживал свои владения, поправлял абажуры и переключал на другие каналы телек. Подойдя к теперь уже карточному столу, он, подсмотрев у всех карты, подсказал на ушко одному из одноклассников, чем лучше бить. Подсказал, кстати, умышленно неверно. – Чем занимаешься, Федь? – спросил он, усаживаясь рядом на лестницу (Достоевскому это не понравилось, потому что он, как барон, для своего же удобства занял всю ступеньку). Вместо ответа Фёдор легонько стукнул корешком книги по белобрысой голове. — Я б на твоём месте не упускал возможности бухнуть чего-нибудь крепенького, – произнёс Николай, обхватив за плечи Достоевского и прижав к себе настолько близко, что юноша чувствовал щекотку на своей шее, которую задевали длинные пряди фединого каре. Фёдор на такую близость не возражал. — Крепкий чай – хорошее решение, я считаю, – брюнет поднял чашку, в которой чая оставалось на один глоточек. Коля чем-то зашебуршал и выудил не пойми откуда почти пустую бутылку водки. — Я хочу выпить, – прокомментировал он и откупорил крышку. — Окей, а зачем меня в известность ставить? – скептично проговорил Фёдор. И он даже не успел возразить, когда Гоголь, улучив момент, налил в его чашку ровно половину от содержимого бутылки. Выходило всё равно значительно. — Тебе и мне, – сказал Николай, смотря в осуждающие его красного оттенка глаза. – Эй, не смотри, как Ленин на буржуазию. Я лишь хочу, чтобы и мы с тобой предались всеобщему веселью. — Скорее, всеобщему отупению. — Не ворчи. Давай выпьем, ради... ну, ради меня хотя бы? – и Коля сделал просто донельзя милые щенячьи глазки. — Ну ты и загнул, – усмехнулся Достоевский, но на водку в своей чашке всё же оценивающе поглядел. — На раз-два-три, – обрадовался Николай на этот размытый не-ответ. – Кто не допивает – тот слабак и будет объясняться с соседями, если они придут нас шугать. Фёдор глубоко вздохнул, по всей видимости, смирившись со своей судьбой, какой бы она ни была. Раз-два-три. И оба парня залпом выпивают. Один – из кружки, другой – из бутылки. Первый закашливается, держась за обожжëнное горло. Второй крепится, но испытывает непреодолимое желание хоть чем-нибудь заесть этот разгоревшийся в глотке огонь. Коля, когда огонь стал спокойнее и разлился по груди приятным теплом, сладко отдающим в мозг, поднялся со ступеней и громогласно объявил всем тем, кто находился в доме: — У нас есть возможность затопить баню. Кто согласен с этой идеей? На заявление откликнулись всего два человека. Остальные либо казались теми, кто даже не в состоянии доплестись до бани, любо теми, кто просто не хотел раздеваться. — А ты чего молчишь, Федя? – обратился Коля к юноше, который, дабы не вести диалог снизу вверх, тоже поднялся с насиженного места, немного покачиваясь на не слушающихся ногах (от спотыкания его спасло только дружески вовремя подставленное колино плечо). — Я молчу, потому что не считаю нужным комментировать отказ, – его тонкие пальцы чуть сильнее сжались на руке Гоголя. — Ну, значит, просто мне поможешь, – сказал Николай и вывел себя с до сих пор облокачивающимся на него Фёдором на улицу, где сделал ровно такое же заявление всем остальным. Желающих помыться здесь оказалось немногим больше. Коле, надо сказать, пришлось активно вспоминать, как папа когда-то учил его правильно топить баню. С теоретическими знаниями Фёдора дела пошли куда лучше. За что блондин ему очень благодарен. На дворе глубокая ночь. Никого не интересовало, есть ли на небе звёзды и светит ли луна, ведь их так мастерски заменили на фонарики и диско-шар в этом оторванном от всей вселенной клочке земли. Воздух там нагрелся от танцев и чьих-то жарких поцелуев. Гоголь по пути из топящейся бани спëр два бокала шампанского из импровизированного уличного бара и всучил один Достоевскому. Тот отказывался. Но Коля упëртый. Он опять-таки смог его уболтать. И даже не на один бокал. Играла непринуждённая песня «Coco Jambo», так и тянущая раз за разом совершать очередную глупость и тянуться за новым бокалом. Сам Николай пил ровно столько же, сколько и Фёдор, однако повело его гораздо меньше, чем брюнета. А тот соглашался пить только с учётом равного количества алкоголя на двоих. Видимо, даже в таком состоянии беспокоится, как бы Гоголь совсем не спился. Ну коммунист. ...В предбаннике довольно жарко. Печь упорно съедает все поленья, какие скармливает ей Николай. Парень ворошит их кочергой и закрывает чугунную дверцу, оставляя огню самому разбираться, что делать с топливом. В общем-то баня казалась уже полностью готовой.

Who needs love like that? There's something going on Something not quite right.

Не успел Коля встать с кортанов, как почувствовал прикосновение к своей спине. Недвусмысленное прикосновение, нежно поглаживающее и упорно задевающее все, какие есть, эрогенные зоны в доступной части тела. — Ты чего делаешь? – Гоголь обернулся на Фёдора, который казался совсем невозмутимым в своём занятии. — Как что? – улыбнулся он. – Ведь «Who need love like that» играет. Коля лучше вслушался в мелодию. Вроде ничего не обычного. Чтобы до него всё-таки допёр прикол, пришлось переворошить все тёмные закоулки памяти, наконец, найдя нужное. — А, точно, тот клип, – Гоголь даже рассмеялся. Хорошая шутка. – Хочешь, чтобы я так же украл тебя с танцпола? – он сузил гетерохромные глаза в лукавые щёлочки. — Но ведь уже, – Фёдор наклонился к его лицу, невесомо обхватив ладонями щёки. Секунду провёл в раздумье, правда ли правильно то, что он делает. В итоге всё равно накрывает своими губами губы Николая. Коля не знает, что и думать по этому поводу. Да и думать как-то не слишком получается. Гоголь поднимается в полный рост и, не обращая внимания на прежнюю мягкость поцелуя, грубо отвечает, занимая уже ведущую роль. Пальцами он оттягивает тёмные волосы Фёдора, продолжая вбиваться в его рот языком. Он дразняще задевает стенки, ряды зубов. На поцелуе вкус шампанского и водки. Коля медленно вышагивает вперёд, направляет их обоих в сторону лавочки. Достигнув места назначения, толкает на неё Достоевского, вжимает его худое тело в деревянные доски. С новой силой сплетает языки, доходя до самого основания. Фёдор глухо стонет в поцелуй. Гоголь, мазнув напоследок кончиком языка по верхнему нëбу, оторвался от чужого рта, наблюдая дорожку слюны, на полсекунды повисшую в воздухе. Коля видит, как сексуально сужены красные глаза, как в них светится сладострастное желание. Как на горячих бледных щеках разлился от алкоголя румянец. Николай хочет продолжения. И это продолжение лежит прямо перед ним. Стоит только сделать следующий шаг. Блондин почувствовал у себя на затылке просящее прикосновение чужой руки. — Если даже назавтра мы потеряем часть воспоминаний, – начал он тяжело дыша, – то это не значит, что у нас напрочь отобьются ощущения. — Я не вижу проблемы, – отвечает Фёдор и притягивает обратно к себе Николая. Тому дважды повторять не надо. Коля продолжил рьяно его целовать. Прервался лишь на то, чтобы снять с них обоих одежду. Его губы гуляли по обнажённым узким плечам, целовали соски и впалый живот. Федя прогибался на встречу желанному телу. Гоголь прижимал его к себе крепче. Он оставлял багровые засосы на тонкой шее под сладкие вздохи. Чуть прикусывал кожу и тут же получал ответ в виде тихих вскриков. Рукой он уже вовсю оглаживал пах. Пальцы спускались от низа живота, кончиками задевали бёдра, потом поднимались и ловко обхватывали член, пока губы блуждали по разгорячëнному телу. Коля чувствовал, как сильно вцепились в него чужие пальцы. Гоголь наклонился так, чтобы его стоящий член лишь слегка задевал головкой мошонку и анус. Фёдор в приглашении раздвинул ноги шире. Николай прикусывал соски, ловя сладкие полустоны, пока надевал резинку и размазывал смазку. Без предупреждения всунул в задний проход два пальца. Тело под ним выгнулось, прося большего. Коля вытрахивал уже тремя пальцами, Достоевский закрывал рукой глаза, полностью предаваясь ощущениям. Гоголь вытащил пальцы и сразу заменил их на член. Вошёл он резко и сразу глубоко. Фёдор вскрикнул и царапнул ногтями по колиной спине. Далее Николай двигался специально медленно и неглубоко, видя, как его партнёр изнывает от греховного желания получить больше. Достоевский стонет и выгибается, сексуально вытягивает шею и нежно поглаживает по позвоночнику. Коля дразнит как может: облизывает мочку уха, подцепляет её зубами, ведёт языком мокрые дорожки и оставляет новые засосы на острой линии ключиц. Целует кадык, когда Фёдор донельзя интимно и развращëнно произносит на выдохе его имя. И Коля не может его не послушаться. Он берёт его за талию, подтягивает к себе и резко насаживает. Достоевский не сдерживает громкий стон. Он отнял руку от глаз и изо всех сил сжал дерево скамейки, чтобы не упасть и справиться с ощущениями. Гоголь не даёт ему передохнуть и привыкнуть. Каждый раз входит до упора. Бесконечные попадания по простате. Череда громких стонов. Слëзы удовольствия в уголках глаз. Коля снова целует в губы Достоевского, вбивая его в ходящую ходуном скамейку. Гоголь дрочит ему, проводя по всей длине члена, задевая мокрую головку и выступающие венки. Фёдор развратно стонет прямо в губы, и Коля уверен: это лучшая песня из всех, что он сегодня наслушался. На крыльце послышался тяжёлый неровный скрип шагов. Кто-то постучал. Гоголь, не вынимая члена, берёт в охапку Достоевского и закрывается в самом банном помещении. Вовремя. Из предбанника слышится пьяный голос Пушкина, который, видимо, уже успел оценить обстановку: — О, а вы моетесь уж, да? – он икнул и извинился. – А я думаю, чë кричите, а вы моетесь. Ну мойтесь, мойтесь, не мешаю. Он захлопнул дверь и ушёл. Тут, в бане, наконец-таки по-настоящему ощутилось, насколько же адскую жару они вдвоём натворили в печи. Даже трудно дышать. Фёдор обхватывал его торс бёдрами и руками вцеплялся в плечи. Можно было бы положить его на здешнюю полочку-скамейку и просто продолжить, но Коля бы не простил себе, если бы оставил без внимания свои гениальные идеи. — Я слышал, в банях занимаются развратом, – Николай состроил лукавую улыбку, сжав в руках худые ягодицы. — Правильно слышал, – сказал ему на ушко Достоевский. — В самом деле? – как бы удивился Коля и, отняв одну руку, взял с полки железный ковшик, разместив его под краном с горячей водой. Надо бы поддать жару. Вода набиралась долго. Гоголь удобнее перехватил Достоевского, вытащил из него член и снова насадил его на всю длину. Фёдор заглушил вскрик укусом в плечо. Коля болезненно зашипел, но абсолютно не возражал. Он продолжил насаживать на себя трепещущее тело, с неким триумфом ощущая всё новые и новые укусы в области ключиц. Вода набралась. Кипяток отправился орошать лежащие на печи камни, что в прямом смысле слова предназначались для обновления климата. Послышался шум, напоминающий шелест и змеиное шипение. Холодная поверхность камней таким образом сразу стала настолько горячей, что запросто можно обжечься. В бане стало ещё более жарко и душно. — Горячий воздух идёт вверх, – проинформировал об и так понятном Николай. – Я бы не упустил из виду такое удобное явление природы и занялся бы сексом на верхней полке. — И взял бы веники? – Достоевский уткнулся ему в шею. – По твоей хитрой харе всё видно. — А ты против? – промурлыкал Гоголь, проводя рукой по его волосам. — Нисколько. ...На камушки снова полились ковши горячей воды, и через какие-то две минуты в помещении уже было спокойно не продохнуть. На высокой полке-лавочке достаточно тесно. Коля то и дело упирался в деревянный потолок. Он всё не мог насмотреться на этот изящный изгиб спины и красные от возбуждения и теплоты узкие плечи. Хлëсткие удары берёзового веника мешались со стонами и мерными пошлыми шлепками. Один из листочков налип на кожу прямо под острой лопаткой. Гоголь, прекращая на время темп, наклонился и подцепил ртом листочек, проводя языком по солëной горячей коже. От этого незамысловатого действа Фёдор, будто стараясь отклониться, выгнулся, как кот. Николай отбросил веник, пахнущий деревом и паром, и стал с усилием выцеловывать чужую спину. Его губы были везде и их всё равно казалось мало. Достоевский рвано дышал. В голове всё мутно и плывëт от жары. Оставалось только всецело доверяться ощущениям, поддаваться пылким поцелуям и сильным рукам, что находились то на талии, то на бёдрах. Фёдор дрогнул. Долгая эрекция сказалась на силе оргазма. Коля почувствовал, как нежные стенки сжимают его член в себе, и эта эйфория ощущений повела за собой и его. ...Они вдвоём лежали наверху, не находя в себе силы спуститься вниз и помыться. Они слышали прерывистое дыхание друг друга и не хотели, чтобы этот момент единения кончался. Достоевский и Гоголь не считали, сколько прошло времени, но когда они, распаренные и обвязанные свежими полотенцами, всё же покинули баню, на дачном участке не оставалось ровным счётом никого. Все мирно сопели в доме. Музыку кто-то выключил. Фонарики и гирлянды кто-то снял. А одинокому диско-шару ничего не оставалось, кроме как отражать собой луну и звёзды. Парни не захотели возвращаться домой. Они прошлись по участку, сминая тапочками зелёную не кошенную траву. Нашли то место, где сидели вдали от чужих глаз Гончаров со своей подругой. Поправили упавшие стулья и, не сговариваясь, опустились на них, мечтательным взором глядя в небо. Их пальцы сцеплены в нерушимый замок. Фёдор и Николай не хотели ложиться спать. Сон и алкоголь могут стереть их воспоминания. И они не спят. Не спят до самого рассвета.