Ступени

      Тушить сигареты об каменные кресты стало традицией перед посещением столь значимого места. Не сказать, что это разрешено, но зато он больше не заходит с клубом дыма внутрь и не кидает бычки в чан со святой водой, ведь церковь – место одухотворенное и идти туда надо таким же.       Бинхэ проходит старое кладбище священников на заднем дворе, раскинувшееся среди душистых маков, огибает поросшую мхом крепость с зазорами между блоков, через которые слышен конец тропаря, и, не смотря на дорогу, вглядывается в темные щели, словно через них можно увидеть Богом забытую роскошь святого островка в самом сердце криминального города. Его забавят все эти золотые иконы и иисусы, убитые над дверьми, аккуратные скамейки под древними дубами и свежая тень от их крон, где жар летней погоды сам сжигается под гнетом религиозным. И больше смешит тот факт, что праведный служитель вовсе не удивлен его пришествию, ни первому, ни второму, а, откинувшись на резной стул, ожидает в исповедальне, пусть это и не видно, но ясно, как истина, что Бога нет.       –Gloria al Padre, al Figlio e allo Spirito Santo, ora e sempre, e nei secoli dei secoli. Amìn. Ты опять пришел,– заканчивает молитву фактом сухой голос и погасает, поддерживая дальше образ незаинтересованного, холодного и идифферентного по подобию ликов, которые он видит каждый день. Полуприкрытые глаза смотрят на брошенную вниз Библию, словно не он нараспев говорил одну из строк молитвенника, а пальцы вертят снятый с груди крест, весь день висевший грузом. Всегда он так: сидит в глухой дыре дни напролет, читает что-то по книжке, дает советы, а потом с чашей вина играет в молчанку, если повезет, выгонит к чертям собачьим и заберет по пути домой из-под куста раскинувшегося усталого гангстера с пушкой в правом кармане и букетом роз в левой руке.       –Добрый вечер, Отец Шэнь. Как проводите свой очередной скучный вечер?– голос его сладок и напыщен искренне, улыбка ярка настолько, что свет ее не сравниться с нимбом, ведь любимая часть однообразных будней началась. Насколько вообще похожи ежедневные события мафии с их перестрелками, вымогательствами и похищениями, но Ло Бинхэ, главе всей этой демонической шайки, поднадоело строить и так огромную свою незаконную империю, имея все, что можно пожелать. Видно, заполнив пирамиду базовых потребностей, он наконец-то дополз до вершины, которую вряд ли правильно понимает, но ради нее приходит посидеть рядом с Девой Марией. Духовные потребности.       -Что ты опять приготовил? „Сказал, как отрезал"– думает Бинхэ и закатывает глаза. Этого человека вообще ничем удивить нельзя, поэтому приходиться с закусанной губой придумывать каждый раз сюрприз, в надежде увидеть хоть намек на чужеродные эмоции на его лице – маске, непробиваемой, как стоящая несколько сотен лет церковь, пережившая и войны, и пули. Но пробоины все равно остаются, значит корабль можно раскачать и утянуть.       –А я вот соскучился, мы ведь давно не виделись, не думаете? –Это было буквально два дня назад, –Шэнь Цинцю устало прикрывает лоб рукой и пытается уловить нить диалога. Но как и в прошлые разы, ему сложно представить наполненность головы Бинхэ, его непредсказуемость сбивает с ног и не дает расслабиться. Этот мальчишка как ураган забегал к нему в детстве, еще нетронутый мирскими пристрастиями, а теперь затишьем перед бурей сидит за стенкой и хищником щурится, выжидает, когда Цинцю наконец-то устанет и уйдет, начиная цикл их заново.       И действие повторяется. Ширма закрывается и сквозь деревянное решето окна для разговоров видна лишь непроглядная тьма. Оставшись без ответа, священнику остается подобрать книгу и развернуться для выхода, туда, где сквозь витраж видна крыша дома. Он остался в церкви один, пустая и освещенная лишь парой еще горевших свечей она казалась крошечной настолько, что сжимала болевшую голову тисками. Шэнь Цинцю в принципе ненавидел быть наедине в этом полумраке среди икон, глаза на которых блестели жутко до потряхивания пальцев, но сам себе не мог ответить, почему оставался ждать. Возможно, успокаивался он, это привычка, дающая ощущения размеренного течения жизни и спокойствия. А может наоборот, подобные встречи украшали пустующий конфессионал, где наконец-то он мог почувствовать себя живым, не идущим безвольно на поводу судьбы. Как никак, Бинхэ уже не был обычным прихожанином, чьи лица забывались спустя минуту, но продолжать мысль было боязно.       За шумом улицы и тиканьем наручных часов метрономом послышались далекие шаги, нарастающие по приближению, пока ширма не дала остановиться им вплотную. Человек сзади выставил руки и силой толкнул на деревянный выступ, что со стороны могло выглядеть как нападение, нежели утешение собственного терпения, которое убавлялось пропорционально учащенному пульсу под ладонью. –Signore, pietà!..       Они были знакомы уже много лет. Бинхэ любил ходить в церковь, гулял вокруг один, пока незнакомый молодой человек не спас его от дождя, втянув греться к алтарю. Он проповедовал, учил читать и писать, держал при себе, как маленького щенка, и светился, подобно вифлеемская звезда, в глазах ребенка. По праву святой. А потом сдал его властям, разрушив жизнь в одночасье, закрыв другие дороги, кроме темных закаулков, пистолетов и крови. И вновь спас окровавленное тело под козырьком, выходив и приручив во второй раз потрепанного пса. Они никогда не обговаривали ошибки прошлого, но Шэнь Цинцю безмолвно извинялся раз за разом, болтая о пустом, гуляя с ним до дома и просто смотря в глаза, когда была возможность. Он чувствовал вину, страх и жжение в груди оттого, каким стал этот человек, как он вырос. Больше он не приносил прописи, он вглядывался в завитки черных волос и алые зрачки, черные костюмы без двух пуговиц рубашки и постоянный оскал предвкушения. Ло... –Бинхэ..–       Теплый нос упирается в шею. В шатком положении Шэнь Цинцю сконфуженно ощущает горячее дыхание сквозь облачение, ладони на талии, держащие его от падения или побега, и то, как расходится трещинами. Он жмурит глаза и не понимает, совсем не понимает, как за одну секунду положение вещей поменялось на заключение в объятиях. Перед глазами нарочно мелькают образы святой троицы, архангелов, креста, но в реальность вновь возвращает влажный поцелуй в районе яремной вены, на который не находится причины сопротивляться. Все еще прерывисто дыша, Шэнь Цинцю тянет косматую голову, в раздумьях размыто очерчивая красное лицо холодными пальцами, но Бинхэ целует первым. Он наклоняется, вплотную прижимаясь к телу священника, и перемещает одну ладонь на спину в попытке сквозь плотную ткань дотянуться до кожи, пока другая неподвластно разуму гладит бедро полусогнутой ноги. Все его естество горит от сумбурного желания и нетерпения съесть этого человека полностью без остатка, забыться в нем, несмотря на то, что скажут потом, ведь годы вели лишь к одному исходу. Он торопливо хватает губы священника, боясь неизбежного отвержения, клюет переносицу и щеки, боясь не успеть напиться. Вот только если бы Бинхэ поднял голову вместо того, чтоб вдыхать аромат морозности и пьяных цветов, то увидел ошеломленное румяное лицо человека, который удивление показывает раз в год и теперь потерял всякую волю к отпору. Он держится за воротник пиджака и старается придумать, как вывернуться, одной рукой на ощупь пытаясь найти что-то, чем можно приложить, но движения его медленны, будто это лишь оправдание перед своей гордостью. Он был совсем не готов к такому развитию событий и разум закоротило. Его рот запоздало щиплет от привкуса сигарет и чего-то сладкого, свежим послевкусием перетекающим в желудок, полностью парализуя тело, в особенности беспокойное сердце; дыхание кидается вскач, и ноги немеют от странного ощущения легкости и щекотки в животе, столь неприемлемой и чужой.       –Постой, Бинхэ...– Шэнь Цинцю хмурится и отталкивает почти нависающего над собой мужчину, но слова так и проходят мимо, оставаясь неуслышанными. От поясницы и до колен он чувствует слабое поглаживание, как ноги его безперерывно трогают и хватают, а уши жгут покусывания и тихий шепот, непонятный за шумом крови. Он теряется в действиях, теряется в этом закрытом пространстве, хватает воздух словно рыба и вновь толкает настойчивые объятия, делая жалкую дистанцию для передышки.       –Гребаный еретик, побойся Бога!– Цинцю сжимает губы в полосу и отворачивается, смотря на резные доски. Если бы его застукали, то чуть ли не костру предали за такую пошлость, и самому бы ему осталось только в петлю лезть, если бы он правда был верующим глупцом. –Одно мое нахождение здесь означает вызов ему,– Бинхэ невозмутимо отходит на полшага и облизывает губы. Жалел он? Ни капли.       Однажды, гуляя ночью под его окнами, он думал „а что, если..". Их отношения нельзя было как-то охарактеризовать, потому что никто не показывал настоящую привязанность, и, даже если шанс, что чувства Шэнь Цинцю взаимны в своем неловком влечении, превышал один процент, они скрывались тщательно от любой опасности. Бинхэ засиделся на этих ступенях и порывался встать для нового продвижения на пару сантиметров, но никак не мог найти момент, где вероятность была бы не ноль. Он будто наворачивал круги, и все, кто знал его как мафиози, сказали бы, что это не Ло Бинхэ. Эта подделка была неуверенной, осторожной и заботливой настолько, что узнай Цинцю секрет этого двуличия, точно бы воспринял как лесть. Поэтому несдержанная сторона была для него сюрпризом. Бинхэ, дав полминуты на принятие ситуации, покачнулся вперед и заглянул священнику в лицо, которое скрывалось за выбившимися прядями. Шэнь Цинцю же молчаливо ответил ему взглядом, оттолкнулся от досок и, чуть потеснившись, вышел. Его сердце до сих пор громыхало настолько громко, как никогда не мог бы петь церковный хор, но он держался дрожащими пальцами за одежду и с ровным станом шел собираться домой.       Ло Бинхэ ему казался сошедшим с адописных икон. Цинцю нужно было время понять, как поступить дальше, но в то же время он хотел, чтоб за ним побежали и сделали что-то, что не заставило бы задумываться и искать ответы.       Он с грустью думал, сжег ли тот поступок их совместное пошлое или дал почву для новых отношений. Обе мысли расценивались как плохой конец, потому что хотелось продолжить жизнь священника с одной заботой – как ответить на глупые вопросы позднего прихожанина, в полной идилии наслаждаться тягучей ложкой жизни с редкими выходящими вон днями. Потеряв образ милого ребенка из виду, он примет печальную пошлую реальность, а дав корни чему-то новому, будет не готов к переменам. Эта дилемма разрывала его на части.       Шэнь Цинцю находился в суперпозиции, словно кот Шредингера, пока монотонный звук капель с улицы не перебил бег. Бинхэ, нахмуренный и почти возмущенный игнорированием, в движении схватил рукав священника и чудом по инерции не упал, задев свечи, отчего тень впереди качнулась и таинственно слилась с окружавшей тьмой. Поглотимый мраком церкви, священник замер в хватке, но так и не обернулся. Любой мог гадать, печален он или рассержен, и попал бы в точку, но даже зная о его внутреннем конфликте, совесть запоздало настигла Ло Бинхэ по голове, и он остановился с теми же мыслями. Путь дальше тернист, он сорвал свое райское яблочко, и вот-вот „Отец" скинет его обратно на Землю. Жалкая идея, которую воплотили, но подумали потом, казалась теперь русской рулеткой с одним шансом из шести.       –Боишься?– он опускает руки и смотрит в сторону света. –Если бы мне потом пришлось предстать перед Ним, то да, но этого не будет. –„Возлюби ближнего твоего, как самого себя".– он вздыхает и трет переносицу,- Сможешь ли.. –Это вообще не о том слова,– Шэнь Цинцю раздраженно оборачивается и хлопает того по плечу. В очертаниях он видит взрослого мужчину на голову выше, и злиться на себя. За то ли, что живет в собственных грезах, или за то, что за приписанными заповедями теряет способность различать свои чувства, но его гложет новый, насильный взгляд на их отношения, с одной стороны дающий переосмыслить себя. Под прицелом мысленного револьвера он все же принимает игру и наконец уходит.       –Проводи меня!– слышит Бинхэ за приоткрытой дверью. Ева он или змея в этом случае, но дышит тяжело и нервно, ведь есть ступеньки дальше или нет, он не знает. Тут же удивленно смотрит на приближающийся силуэт и улыбается. „А если и нет, то я построю".