невыносимо

***

его воспоминания и личность вернулась, став более жесткой и хладнокровной. он отказался от куинксов, стал кандидатом в особый класс, но с памятью вернулись и те моменты, когда он был с ней. это началось давно — Канеки только теперь понимает. когда волосы в свету переливались ярким фиолетовым, а глаза светились, смотря на него. она летает по залу, раскидывая на столики заказы, взгляд прикрыт ресницами и челкой, которая то и дело задиралась и открывала взор, а его изнутри скрючивает так, что не продохнуть. легче сдохнуть. каждый раз, когда в легких появляется воздух, ему хочется кричать, и он бы кричал, но нельзя. не может. не даст себе слабину, не даст вырваться этим эмоциям. это не в духе Черной Смерти ССГ. и он нехотя смотрит на то, как она уходит, держа на лице улыбку, а ему от этого становится только хуже. его бесят эти чувства. бесит все, но она даже не поддается этому. он силен — порубил одноглазую сову в одиночку, получил повышение и имеет высокий статус. а новая порция боли выталкивает из него кровавый лепесток, будто насмехаясь, что он не способен ничего сделать против любви. у него есть цели, а когда они есть, то нет места привязанности, только её кричащее и будоражащее "Канеки!" не могло этого понять. в его голове не должно быть мыслей о чужих словах, но ей плевать на это хотелось, и она засела в них, уже проживая там. зато его легкие оплетены бутонами, и наверняка каждая встреча будет отдавать кроваво-красным. только вот будет ли она? пусть и отрицая сейчас, в глубине души он надеялся на это. как глупо с его то стороны. Кен думал, что не умеет любить. что это не для него и он не заслуживает. всегда те люди, которых он больше всего любил уходили от него, а сам оставался ни с чем. и Канеки думал, что не попадется. не поверил. не поверил даже тогда, когда задыхался, роняя на пол первые лепестки. это не могло быть правдой. хочет верить, что это все еще не любовь, которая сведет его в могилу. но его тело больше ему не принадлежит. в голове лишь ярко-фиолетовый, переливающийся на свету и блестящие от улыбки глаза. и если бы мог, то вырвал бы себе все легкие. если бы мог, то перестал бы думать о тонкой талии, худых запястьях и руках, что будто настолько правильно и по-собственнически лежали на его груди. хочет заткнуть уши, но в голове все также вылетает с криком и на выдохе короткое: Канеки. Тоука чувствуется как его галлюцинация, слишком засевшая в его мыслях. и вот он думает, что, возможно, заслужил это. проходит не день и не два, чтобы наконец понять это. он мечтает вернуть время назад, и даже не знает, что будет лучше — никогда больше не чувствовать горький и металлический привкус во рту или разлюбить. но он боится даже не смерти, боится — Тоука больше не любит.

***

время истекало, а его план по спасению Фуегучи обязательно должен был сработать. вновь вступая в бой, защищая Йомо-сана, тот идет против Аримы, уже морально готовясь к тому, что ему придется сражаться с ним насмерть. ну, может быть это и благое дело — он сможет избавиться от болезни. но его мысли прерывает до боли знакомый, нежный и мягкий голос, от которого он даже вздрагивает. не верит. боится повернуться. он уже видел самого Йомо и Аято, несложно догадаться, что с ними будет и Тоука, но все еще не верит. смотрит, сначала, украдкой, а после чуть поворачивается и глядит в глаза. её волосы ничуть не изменились с того момента, когда он в личности Хайсе пришел в :ре. даже отливают тем же фиолетовым, что он запомнил. глаза также светятся, смотрят на него с надеждой и верой. в груди все сжимается, в горле клокочет, а ему все приходится сдерживаться. и единственное, что он может сейчас сделать — с грустью посмотреть на неё и пролить слезу, ведь её мягкого вылетающего из уст "до скорого" совсем не будет. он не планировал выйти из этой битвы живым. в кокурии темно и холодно, место так и навевает мрак, а она в нем — сияет, окутана легкой дымкой. новый бутон распустился, раскидывает лепестки, да так, что все внутри горит, но виду не подаёт. её голос звучит даже по-другому, чем раньше, и ему это нравится. в ее духе. подходит ей.

***

став одноглазым королем и получив больший статус, тот думал, что, может, отвлечется от этого. не смог. он все вспоминает их последнюю встречу, её будто карамельно переливающиеся волосы и глаза. эта слабость в виде Киришимы бесит. желание поговорить с ней — тоже. и хочет быть как можно ближе, да так, насколько это возможно. солнце встает, освещая улицы Токио, когда ноги Канеки касаются земли. он спускается вниз, пока кашель тихо закрадывается к горлу, вырываясь пятнами крови. тело максимально слабое, будто сейчас рухнет на полпути. и хочется умереть, исчезнуть, никогда не видеться больше от приглушенного: — Канеки? она стоит за стойкой, устремив на него непонятный взгляд. такая яркая и мягкая, что глаза невольно слезятся. окровавленные губы чуть кривятся и он ловит её тревожный взгляд, все также стоя за стойкой и прижимая руки к груди. — у тебя кровь. — Тоука подходит, хмурит только что открытые брови и смотрит пронзительно. — что происходит? ему так и хочется рассказать все и сразу. ждать её реакции. молчит. знает, что если начнет говорить — не остановится. не сможет. Тоука подбегает, тянется к нему, тонкие пальцы чуть подрагивают, касаясь парня. он пытается выпрямиться, отшатываясь и скользя взглядом по ней. хочет утонуть в её объятиях, почувствовать её тепло, уткнуться головой в шею. но вместо этого слизывает кровь и чуть улыбается. — все хорошо, Тоука-чан, ничего такого. Канеки смотрит пристально, внутрь, щуря глаза. и ненавидит себя за то, что иначе не умеет. не может. за то, что старый и улыбчивый Кен умер пару лет назад, утопившись в крови. она же глядит ему в глаза, которые полны раздражения. резко хватает за руку и тянет за собой. — ты идешь со мной. — цедит она сквозь зубы и плетет его за собой обратно в ту комнату, откуда он и вышел, совсем не желая слышать протест. а в груди лепестки раздирают легкие, каждый вдох оставляет за собой неимоверную боль, после переходя в горло. — я же сказал, что все нормально, прекрати бегать со мной. — ну, если ты все еще не заметил, то я тебя не спрашивала, Канеки. — никогда раньше его имя не звучало так колко и ядовито, но ему нравится. лишь бы это были слова, что принадлежат только ей. чуть ли не силой посадив того на кровать, та села рядом, оглядывая парня и останавливаясь на кровавых губах мягко и с тревогой спрашивает: — ханахаки? Кен молча кивает, пытаясь сдержать новую волну лепестков и ждя другого вопроса, но Тоука спрашивает другое. — и как давно? — давно. — она что, даже не догадалась? не пролетело и мысли, что это из-за неё? больше не верит? — и тебе все равно… — ты умираешь, Канеки. — обрывает она, отворачивая голову. — тебе стоит как можно скорее признаться. — не думаю, что поможет. — тот усмехается, смотря на опущенные плечи Киришимы, думая, как бы они ощущались в его руках. — поможет, обязательно. — все также резко продолжает она. — многим же помогло. если человек, которого ты любишь… — она замолкает на половине фразы, обхватывает себя одной рукой, сканирует его взглядом, все также останавливаясь на губах. — …ответит взаимностью, то ты выживешь. — это невозможно. — Кен ядовито улыбается, представляя её реакцию. и сгибается в три погибели, давится кашлем. легкие горят, горло невыносимо дерет, лепестки будто покрылись шипами и царапают все изнутри, вылетая из раскрытого рта. он готов упасть на пол, когда хрупкая рука придерживает его. приступ длится мучительно долго, превращая это в томительную смерть. на белоснежной простыни виднеется россыпь красных пятен, и он замечает это краем глаза, выпрямившись после этого. — полагаю, это конец? — тихо шепчет она, смотря на него. — думаю, что да. — Канеки лишь выдыхает. а она выглядит такой разбитой, что хочется обнять её и никогда не отпускать, собирать ее по кусочкам, такую хрупкую, словно драгоценность. — Канеки, я… мне жаль. — не надо. — он грубо обрывает, заставив её вздрогнуть. — считай, что я уже умер, жалость оставь для других. Киришима молчит, все еще смотря на него и аккуратно, с трепетом кладет свою руку на его, перебирая пальцами и думая, что сказать. — ненавижу эту девушку за то, что она не смога тебя полюбить. — её руки нежные, мягкие, ласковые. снимают всю боль. Канеки выдыхает и резко сдается, утыкаясь лбом в её плечо. она невероятно вкусно и сладко пахнет. ему хочется остаться так на вечность и дышать лишь рядом с ней. — она любила меня, — хрипло говорит тот, чуть замолкая. — но я только все испортил. и все же, она не понимает. он узнает это. по её сдержанным и сдавленным вздохам, по такому же трепету пальцев, что лежат на его руке. — Канеки… — затаив дыхание, та воодушевленно выдыхает. резко прижимается, крепко держит лицо в ладонях, пристально смотрит в глаза. Кен пытается продлить этот момент, намного больше запомнить её фиолетовые сверкающие глаза, нежные руки на щеках, боясь вздохнуть. может этот вздох станет последним? и когда в глазах все начинает размываться, тот с тревогой глотает воздух, замечая, что легкие больше не опутаны лозами, ведь глоток воздуха слишком легко дался. потому что её губы слишком теплые, сладкие и мягкие. потому что она его воздух, потому что дышать стало теперь также естественно, как и целовать её. вдохнуть полной грудью, зная, что все лепестки завяли и сгорели в огне. — идиот. — она смущенно шепчет ему в шею. он лишь усмехается, согласившись с этим, продолжая гладить ту по волосам, видя все тот же фиолетовый в свету. — говорила же, что поможет. — Тоука счастливо улыбается, наконец узнав о своей взаимной любви. и ему больше не нужно ничего, кроме как девушки рядом. всегда.настолько, насколько можно.