Открытки

Приведи меня к истине, и я буду следовать за тобой со всей своей ложью. White Blank Page — Mumford & Sons

— Что, если мы сбежим? Только ты и я. Что, если мы уйдем из дома и оставим Сэма? Его глаза расширяются от шока. — Что? — Давай просто… уедем, — слышит она чей-то голос, очень похожий на ее. — Сегодня вечером. Прямо сейчас, — повинуясь импульсу, она тянется вперед и хватает его за руку, и это прикосновение обжигает ее холодную кожу, как пламя свечи. — Мы можем это сделать. Я справлюсь, — странное ощущение охватывает ее — уверенность, которой она не испытывала с тех пор, как впервые приехала в Форкс, уверенность в том, что у нее есть четкая, достижимая цель. — Бежим со мной, Джейкоб. Он открывает рот, но не произносит ни слова. Вдох. Два. Три. Наконец — приложив все усилия в мире — он наклоняет голову в легком кивке. Для нее этого достаточно. Уверенными руками она толкает его на кровать, решив не обращать внимания на то, каким опустошенным он вдруг кажется. Когда она снимает свою спортивную сумку с верхней полки шкафа, та ударяет ее по голове; она ждет, что он рассмеется и подразнит ее, но этого не происходит, и это пугает ее так же сильно, как и все, что произошло в этот день. Ее движения механические, не торопливые, не вдумчивые и не особенно спланированые — с таким же успехом она могла бы собирать вещи для поездки в Джексонвилл. Немного нижнего белья и бюстгальтеров. Несколько носков. Пара шорт и две пары джинсов. Пижама. Футболки. Толстовка. Сандалии. Кеды. Она смотрит на свой стол и понимает, что собирается уйти без своего мобильного телефона и ноутбука. Она вынимает из сумочки все, кроме бумажника и горсти резинок для волос, благодарная, что хотя бы их она может взять с собой — она не осмеливается пойти в ванную за туалетными принадлежностями, боясь разбудить Чарли. Чарли. — Я должна написать записку, — она смотрит на него, но он не поднимает глаз от своих ног. — Я не могу уйти так, как ушла в прошлый раз, — это занимает мгновение, но он решительно кивает. — Ты не хочешь оставить что-нибудь своему отцу? — он слегка качает головой. — Хорошо. Она берет лист бумаги со своего стола, берет ручку из фиолетового стаканчика и начинает писать. «Чарли…» Она мгновение смотрит на слово, чувствуя отвращение к себе, затем комкает листок бумаги и выбрасывает его в мусорное ведро. Папа, Мы с Джейкобом должны уехать. Прости, что я не попрощалась должным образом. Я не знаю, когда мы вернемся. Скажи Рене и Билли, что с нами все будет в порядке. Пожалуйста, не преследуй нас и не волнуйся слишком сильно. Ты не сделал ничего плохого. Ты был прав — мне нужно ненадолго уехать из Форкса. Я напишу, чтобы сообщить тебе, что у нас все в порядке. С любовью, Белла Хорошо. Это хорошо. Повинуясь импульсу, она добавляет: PS. Я беру свой перцовый баллончик. Он садится в грузовик неуклюже, как старик, как будто каждое движение причиняет боль. Когда он наконец устраивается, она закрывает за ним дверь, садится со стороны водителя и поворачивает ключ в замке зажигания. Сейчас час ночи. Его голова склонена почти до колен. Она замечает, что костяшки его пальцев, которыми он вцепился в край сиденья, побелели, и она нерешительно протягивает руку (с каких это пор она колеблется рядом с ним?) и накрывает его левую руку своей правой. В первый — но не в последний — раз она задается вопросом, хорошая ли это идея. Но затем он поднимает на нее взгляд — на его лице выражение муки, и на мгновение она видит, насколько он очень, очень юный. Она удивляется, как это она забыла, что ему всего шестнадцать. Шестнадцать, и каким-то образом за одну ночь вся тяжесть мира упала на его широкие плечи — это так несправедливо, что она наполняется решимостью вытащить его отсюда. Это она и делает. Выезжая с подъездной дорожки, она мельком видит себя в зеркале заднего вида, и ей с ужасом приходит в голову, что восемнадцать — это тоже не такой уж большой возраст. Они проехали час в направлении востока, прежде чем он заговорил. — Белла? — Да? — Куда мы едем? Она решает быть честной. — Я не знаю. Далеко. Удар сердца. — Далеко? — Думаю, да, — она хотела бы посмотреть на него, но сейчас темно, и она не осмеливается отвести взгляд от дороги. Поездка будет довольно короткой, если она врежется в дерево. Еще один удар. — Надолго? Слова слетают с ее губ: — Пока грузовик не развалится на части. Это не входило в ее планы — никакого плана и не существует, — но она почему-то знает, что это правда. Они будут продолжать до тех пор, пока остаётся возможность продолжать. Из его рта вырывается что-то похожее на смешок, и ей хочется разрыдаться от облегчения. — Это может занять много времени. Я всегда могу его починить. — Наверное это так, — она прикусывает губу. — Все в порядке, Джейкоб? — он заслуживает шанса сказать «нет». Хотя она, вероятно, проигнорирует его, если он это сделает. Краем глаза она замечает, как он вздрагивает, и снова тянется к его руке. Его кожа горит. — Да, — шепчет он, задыхаясь от этого слова, как будто кто-то затягивает петлю у него на шее. Она жмет на газ. В первом же мотеле она расплачивается своей дебетовой картой. Это дороже, чем она ожидала и в следующий раз им придется найти что-нибудь подешевле, но она вела машину четыре часа, и ее прилив адреналина давно прошел, а это было единственное место, которое они увидели за прошедшие двадцать миль. Они оба падают в свои отдельные кровати, не раздеваясь. На полсекунды она с болью спрашивает себя, что бы Эдвард подумал обо всем этом. Затем она теряет сознание. Когда она просыпается в полдень, он все еще там. Он даже приготовил для нее бесплатный кофе. Она оглядывает его и в мгновение ока кое-что понимает. — Джейк, — говорит она, — нам нужно купить тебе рубашку. Он не говорит, но улыбается. Они идут в банк — она выписывает чек на свое имя и опустошает свой сберегательный счет на колледж до последнего цента. Почти шесть тысяч долларов, все в толстой пачке по соткам. Ее пугает, что у нее при себе так много наличных, и каким-то образом он понимает это: он берет конверт из ее дрожащих рук и кладет в свой бумажник. — Никто не попытается меня ограбить, — говорит он, подмигивая, и это самая нормальная его реплика с тех пор, как они уехали, поэтому она не спорит. Кроме того, он, вероятно, прав. Ему приходится ждать в грузовике, пока она едет в K-Mart, из-за таблички на входной двери, гласящей: Без рубашек, без обуви, без обслуживания. Она берет кое-какую одежду и обувь, а также туалетные принадлежности — шампунь, бритвы, зубные щетки. Она надеется, что он не будет возражать против одного мыла на двоих. Она не подумала спросить. Она покупает упаковку вяленой говядины на кассе. Когда она выходит, грузовик уже заведен. Он на водительском сиденье. Вместо того, чтобы подбежать, она медленно подходит к двери со стороны пассажира, садится внутрь, как будто она полностью была готова к тому, что он положит голову на руль, а пот будет стекать по его спине. — Твоя очередь? — беспечно спрашивает она. Он не отвечает. — Ты бы предпочел, чтобы я еще немного поехала за рулем? Он делает глубокий, прерывистый вдох, затем медленно поднимает голову. — Нет. Я могу это сделать. — Тогда ладно, — она протягивает ему пакет. — Но сначала надень рубашку. Его улыбка сменяется озадаченным хмурым взглядом, когда он роется в пакете. — Боксеры? Я предпочитаю плавки. Она ошиблась в своей догадке и смотрит в окно, чтобы скрыть румянец. — Тогда купи их сам в следующий раз, — и когда он выезжает со стоянки, она указывает на указатель поворота. — Лево — это восток. — Верно, — он сглатывает. — Извини. Папа, Извини, на открытке мало места. С нами все в порядке. Грузовик отлично держится. С любовью, Белла Когда они въезжают в Монтану, он заметно приободряется, к ее огромному облегчению. Больше никаких тоскующих взглядов в заднее окно, никаких сжатых кулаков. Он начинает радостно болтать обо всем, что приходит ему в голову, и она так взволнована, снова услышав его голос, что улыбается всему, что он говорит. Однако он не говорит ей, что не так, не объясняет, почему им вообще пришлось уехать, но она пока не обращает на это внимания. Она спросит позже. Она позволяет ему долго вести машину, довольная, что он не развернётся, пока она спит, и он выглядит гордым тем, что петляет среди гор со скоростью, от которой у нее сводит живот. Он даже выглядит на свой возраст. Она может пережить тошноту, потому что на сердце у нее легче, чем было долгими месяцами. Несколько часов спустя ее тошнит на обочине дороги после крутого поворота. Он смеется над ней, но остаток дня ведет машину со скоростью шестьдесят пять миль в час. Той ночью в мотеле она просыпается от кошмара, и ей требуется какое-то смутное мгновение, чтобы осознать, что это не ее сон. Он стонет в своей постели. В одно мгновение она оказывается рядом с ним, его ноги все еще завернуты в дешевые одеяла. — Джейк? Джейкоб, проснись, все в порядке, — она слегка встряхивает его, и он резко выпрямляется, а из его горла все еще вырывается сдавленный звук. — Джейк, посмотри на меня, — когда он не поворачивается, она забирается к нему на кровать и становится перед ним, оседлав его колени и обхватив его лицо руками. — Это я. Это я. Медленно его глаза начинают фокусироваться на ее лице, как будто он смущен, увидев ее здесь. — Беллс? — его голос такой хриплый. — Да, — она не очень хорошо видит в темноте, но чувствует, как жгучие слезы текут по ее большим пальцам. То, что осталось от ее сердца, разбивается. — Да, это Белла. Ты со мной. Он нерешительно протягивает руку, чтобы коснуться ее руки, а затем прижимает ее вплотную к его телу — его руки так крепко обвиваются вокруг ее талии, что она понимает, что останутся синяки. Его лицо уткнулось в ее шею, пока она обхватывает ногами его талию, и хотя она признает, точнее вынуждена признать, что предполагала, что однажды они могут оказаться в таких объятиях, она никогда не представляла, что это будет для такого рода утешения. — Белла, — всхлипывает он, и она успокаивающе гладит его по спине. — Белла, я должен вернуться. — Нет, ты не понимаешь. — Да, я должен, — теперь все его тело дрожит. Она прижимает его крепче, пытается успокоить. — Я слышу их во сне. Я должен вернуться. — Тсс, — действуя инстинктивно, она прижимается щекой к его макушке, вдыхая запах пота и чего-то землистого. — Это был плохой сон, вот и все. Теперь все закончилось. Его голова мелко трясется у нее на плече. Она хорошо его знает. Она знает, что ему нужно это услышать. — Джейкоб Блэк, — авторитетно заявляет она, — Ты остаешься со мной. Дрожь прекращается, и он отстраняется от нее, ровно настолько, чтобы посмотреть ей в лицо. — Что? — Ты остаешься со мной, — повторяет она, тщательно выговаривая слова. — Я приказываю тебе остаться со мной. И я старше, так что ты должен подчиняться. Его горький смех похож на лай. — Это не так работает, Беллс. — Да, так, — ее руки снова на его щеках, и она крепко держит его лицо. — Ты остаешься, ты понимаешь? Ты остаешься. Даже если мне придется тебя заставить. — И как именно ты собираешься это сделать? — часть напряжения начинает покидать его тело. — Я не знаю, но уверена, что что-нибудь придумаю, — говорит она с достоинством. — Наручники? — дразнит он, расслабляясь. — Если придётся. На этот раз он искренне смеется, и она хихикает, несмотря ни на что. Она позволяет ему выпутаться и лечь обратно на кровать, а сама ложится рядом с ним, прижимаясь к его спине, обвивая руками его разгоряченное тело. Он не исчезнет на ее глазах. Как только его дыхание замедляется, она находит в себе смелость спросить: — Джейк… ты можешь сказать мне, почему? Следует долгая пауза, затем мягкое: — Нет, — она хмурится, но затем он продолжает. — Хотя, кажется, чем дальше мы продвигаемся, тем легче становится. — Тогда ладно. Поедем дальше. Той ночью она не встает с его кровати. Три ночи спустя она просыпается с криком, а он гладит ее по спине и спит рядом, чтобы прогнать дурные сны. Папа, Кошмаров становится меньше. Я скучаю по готовке. С любовью, Белла Проходят недели. Жизнь превращается в странную рутину. Иногда они едут по десять часов в день, иногда всего по два, но почти никогда они не остаются на одном месте дольше одной ночи. Есть несколько исключений — например, когда она отравилась рыбным сэндвичем в Бангоре, или когда он умолял ее остаться еще на несколько дней в Йеллоустоуне. По большому счету, они кочуют. Они стараются быть на шаг впереди демонов. Он любит Бостон, она его ненавидит. Она любит Санта-Фе, он его ненавидит. Но им обоим нравятся виды, звуки и запахи Нового Орлеана (где они зависают на целых четыре дня, пока, наконец, не наедаются каджунскими креветками), и они согласны в том, что Кливленд — это подмышка вселенной. Она следит за тем, чтобы они никогда не приближались к Форксу ближе чем на тысячу миль. Он жаворонок, а она нет. Однажды, однако, она просыпается раньше него, когда они делят постель — теперь это случается чаще, чем раньше, но они всегда ложатся на ночь порознь — и потрясена, почувствовав, как его эрекция прижимается к ее пояснице. Она вырывается из его объятий, будя его в процессе, и он объясняет ей (явно стараясь не хихикать) концепцию «утреннего стояка». Она ошеломлена, осознав, что это то, о чем говорили мальчики в школьном автобусе, когда ей было двенадцать — ей всегда было интересно, что происходит, поскольку в ее средней школе не было уроков полового воспитания. Когда она рассказывает ему это, он от смеха падает с кровати. Они едят в закусочных с самой вредной едой. Она бегает вокруг грузовика по сто раз за вечер, пытаясь сдержать неизбежное увеличение веса, но ей это удается лишь частично — ее тело располнело до тех же пропорций, которые были до ее дня рождения, до того, как все развалилось. Она жалуется ему на это, но он ухмыляется и говорит: — Никому не нравятся тростинки, Беллс. Он, конечно, остается раздражающе идеальным, сколько бы жареной картошки с сыром он ни съел. Его волосы начинают отрастать, и с утра они восхитительно торчат в разные стороны. С другой стороны, ее волосы больше невозможно держать под контролем — в грузовике нет кондиционера, а при постоянно открытых окнах ветер треплет каждую прядь у нее на голове. После очередного вечера попыток распутать беспорядок, она выбегает, идет в аптеку через дорогу и возвращается, чтобы сунуть ему в руки ножницы и потребовать, чтобы он все это отрезал. Его протесты напрасны. Она вздыхает с облегчением, когда тяжесть хвоста спадает, оставляя ее волосы едва касаться затылка; его облегчение даже больше, чем у нее, когда она уверяет его, что ее действительно не волнует, что они неровные. После этого он, очевидно, считает безопасным дразнить ее за то, что она выглядит как двенадцатилетняя девочка, и только его быстрые рефлексы спасают его от удара ножницами. Он ненавидит, когда они не могут попасть на радиостанции. Она не может уснуть, если включен телевизор. Папа, У нас есть почтовый ящик в Топеке, на случай чрезвычайной ситуации. #325. Не делись им ни с кем. У меня солнечный ожог на левой руке. С любовью, Белла Конечно, есть вещи, о которых они не говорят. В те моменты, когда он спит, а она ведет машину, она думает об Эдварде. Она вспоминает лицо, голос и прикосновения Эдварда, и рана в ее груди продолжает кровоточить. Она все еще не может смотреть бейсбол. Но все сложнее вспоминать мелкие детали, когда светит солнце и перед ней простирается дорога. Ничто здесь не напоминает ей об Эдварде. Ее воспоминания не получают никакой подпитки от окружающей среды, и из-за этого она часто часами не чувствует никакой боли. А когда Джейк бодрствует, она может сосредоточиться на нем, и это делает задачу еще проще. Это эгоистично, но ей даже доставляет удовольствие успокаивать его после плохих снов, гладить по волосам и прижимать к себе, пока он борется с каким-то отчаянным инстинктом выскочить за дверь. Он все еще не говорит ей, почему хочет уйти (или почему он знает, что Эдвард вампир, или почему его тело всегда горит), и она не настаивает. Она знает, что его секрет все изменит, но она не уверена, что хочет, чтобы что-то менялось. Просто так хорошо иметь цели, даже если эти цели такие простые, как проехать триста миль за этот день и сохранять спокойствие этой ночью. Затем они проезжают через Вермонт, где густые сосны заливает проливной дождь, и ей неделю подряд снятся кошмары, такие же ужасные, как и в начале — те, в которых она просыпается, задыхаясь от горя. Он делает все возможное, чтобы утешить ее, но все, что он действительно может сделать, это увезти ее из мокрого леса, где она хочет свернуться калачиком и умереть. Он отвозит их в Техас, где они пекутся на солнце, пока она снова не сможет начать дышать. Грузовик, шипя, останавливается на обочине окружной дороги в Кентукки. Мгновение они оба, не веря своим глазам, смотрят на дым, поднимающийся из-под капота. Грузовик не может умереть, безучастно думает она. Не может. Он достает свой ящик с инструментами из кузова и исчезает под капотом. Она даже не отпускает руль, просто продолжает смотреть через лобовое стекло на красный металл, который теперь закрывает ей обзор. Грузовик не может умереть. Пока нет. Миллион лет спустя, или, может быть, всего девяносто секунд, она слышит облегченный смех. — Все в порядке, Беллс. Просто перегрелся. Но в следующем месте, где мы остановимся, я собираюсь поменять масло. — Конечно, — хрипит она. Он совершенно счастлив, когда запрыгивает обратно в кабину, как всегда после того, как поработает с двигателем. — Вероятно, нам следует на некоторое время покинуть горы и отправиться куда-нибудь на равнину, чтобы меньше напрягать… — он замолкает, когда видит ее лицо, и у нее соленый привкус во рту. Она не осознавала, что плачет. Его объятия даже слишком теплые, но она никогда не была недовольна этим. — Беллс, у нас все в порядке. Мы еще не закончили, — она молча кивает ему в плечо. Нет ни рыданий, ни причитаний — просто непрекращающиеся слезы, которые текут своим чередом и оставляют мокрое пятно на его рубашке. После того как она успокаивается, он целует ее в волосы, затем еще раз в лоб, затем еще раз, очень коротко, в губы. Когда он отстраняется, она может сказать, что он ждет какого-то ответа, но она слишком ошеломлена, чтобы ответить ему. Он достает их карту из бардачка и указывает самый быстрый способ добраться до равнин. Той ночью, как только он захрапел, она пересчитывает то, что осталось от их денег. Она всегда старалась найти самый дешевый мотель, заказывала наименее дорогое блюдо из меню, покупала бензин на пять центов дешевле за галлон. Учитывая все обстоятельства, дела не так уж плохи. Но нельзя обойти тот факт, что если что-то сломается в грузовике, они больше не смогут позволить себе его починить. Реальность обрушивается на нее, вырывая дыхание из легких. Это не будет длиться вечно. Это не может длиться вечно. Они не проведут остаток своей жизни, ночуя в убогих мотелях, жуя вяленую говядину, глядя один день на океан, а на следующий — на горы, чувствуя, как их лица покрываются грязью из открытых окон, когда они несутся со скоростью восемьдесят миль в час. Им придется остановиться. Она заползает к нему в постель, прижимается лицом к его лопаткам и в конце концов проваливается во что-то похожее на сон. Когда они снова проезжают через Топеку она проверяет их почтовый ящик. Там ждет посылка. Открыв ее, она находит записку, сложенную поверх смятой газеты. Белла, Здесь несколько вещей, которые могут вам пригодиться. Я сказал твоей маме, что ты досрочно закончила школу и отправилась в путешествие с друзьями. Если ты будешь говорить с ней, возможно, тебе захочется поддержать эту историю. Она не в восторге. Билли сказал, что собирается выдвинуть против тебя обвинения в похищении и растлении малолетнего, но я отговорил его от этого. Поэтому он просит тебя передать Джейкобу, что все в порядке, что мальчики справляются с делами, но они скучают по нему, и что когда он вернётся домой, они надерут ему задницу. Некоторые здесь спрашивают о тебе, и я говорю им, что ты пытаешься загореть. С любовью, папа. PS. Скажи Джейкобу, что у меня в руках будет дробовик, когда я увижу его снова. Она относит коробку в машину и разбирает ее, пока он читает письмо ее отца. (В середине она клянется, что слышит, как он говорит «кто кому надерёт» себе под нос.) Там лежит новый перцовый баллончик, предоплаченный мобильный телефон, копия обновленной автомобильной страховки (о которой, как она понимает, совершенно забыла — что, если бы их остановили?) и белый конверт с двумя с половиной тысячами долларов наличными. Слезы наворачиваются ей на глаза, потому что ее отец понимает. Папа, Спасибо. Я поработаю над загаром, чтобы тебе не пришлось врать. Джейкоб говорит, что купит бронежилет. С любовью, Белла Это становится чем-то новым в тот день, когда она случайно задумывается о том, когда он мастурбирует. Она, конечно, знает, что он должен это делать — он подросток в конце концов, — но она никогда ничего не слышала по ночам, и он редко надолго пропадает из поля ее зрения. С помощью простого процесса дедукции она приходит к выводу, что он, должно быть, занимается этим в душе. То, что начинается как праздное любопытство, быстро поглощает весь ее разум. Она старается не пялиться на него, пока он ворчит по поводу однообразия кукурузных полей, пока они едут по Айове. Каждый день или только изредка? Пользуется ли он их мылом? О чем он думает? О ком он думает? И что именно он делает? Этот ход мыслей продолжается до тех пор, пока он не щелкает пальцами перед ее лицом, спрашивая, куда унеслись ее мысли. Она ссылается на усталость, неубедительно зевает и притворяется, что засыпает. Как только тем вечером их сумки оказываются в мотеле, он идет в ванную, жалуясь на запах выхлопных газов от шестнадцатиколесного автомобиля, за которым они плелись больше часа назад. Она перестает дышать, когда включается душ, и внимательно прислушивается. Ничего, кроме шумного стука капель воды в ванне. Затем ей кажется, что она слышит что-то похожее на стон, но, вероятно, это просто трубы в стенах. Ее рука оказывается у нее между ног, и она испытывает оргазм еще до того, как осознает, что делает. Через несколько минут он выходит из ванной в спортивных штанах, вытирая волосы полотенцем — она вытерла пальцы о простыни и делает вид, что смотрит прогноз погоды на канале Weather. Он предупреждает ее, что горячая вода, похоже, здесь быстро заканчивается, но останавливается на полуслове, так резко, как будто ему дали пощечину. Она замирает, когда он в замешательстве оглядывает комнату, наблюдает, как он делает долгий, глубокий вдох, и пытается не реагировать, когда его глаза загораются шоком и узнаванием. — Белла? — говорит он нерешительно. Он знает. Она не знает, откуда он знает, но он знает. — Что? — она благодарна, что ее голос не дрогнул. Какую бы невинность она ни пыталась изобразить, очевидно, это не работает, потому что он делает шаг к ней, и выражение его лица меняется с шока на что-то другое, что-то, от чего жар разливается по ее животу. — Белла, — снова произносит он, на октаву ниже и едва ли громче шепота. В его голосе столько надежды, когда он произносит ее имя, и это заставляет ее чувствовать себя самой низшей формой жизни, которую только можно вообразить. Потому что она не готова к переменам. Возможно, она никогда не будет готова. Поэтому она говорит: — Спокойной ночи, Джейкоб, — и переворачивается лицом к стене. К ее огромному облегчению, ни одному из них не снятся плохие сны. Она знает, что случилось бы, окажись они той ночью в одной постели. Она обнаруживает, что все может измениться, готов ты к этому или нет. Все по-другому — это неуловимо, но все по-другому. Его прикосновения продолжаются чуть дольше, например, когда он оставляет руку на ее затылке после того, как она просит его отогнать комара. Теперь, когда он обнимает ее, он всегда целует ее в лоб, каждый раз. Он раздвигает границы медленно, нежно, совсем чуть-чуть каждый день, как будто она побитая собака, которая съеживается, когда кто-то протягивает руку, чтобы погладить ее. Она ненавидит это сравнение. Больше всего она ненавидит то, что знает, что это правда. Когда у нее кошмары, он никогда не давит, даже немного. Она чувствует себя одновременно благодарной и слегка разочарованной. Каждый раз, когда она боится, что он переместит свою поглаживающую руку с ее живота на грудь, наступает момент, когда она надеется, что он это сделает. Но это сочетание чувств только напоминает ей, насколько она глубоко дисфункциональна, что она обычно проводит следующее утро в панике. По крайней мере, до тех пор, пока он не находит способ вытащить ее из этого, что он всегда и делает. Однажды днем она была в плохом настроении — она смотрела, как он ест три куска карамельного пирога в закусочной, когда тем же утром обнаружила, что ее джинсы больше не застегиваются. — Как ты это делаешь, Джейк? — сердито спрашивает она, пытаясь съесть домашний салат, приготовленный из увядших листьев салата айсберг. — Как ты можешь есть так много и не поправляться ни на унцию? Он пожимает плечами, запихивая в рот еще кусочек. — Ничего не могу поделать с тем, что у меня отличный метаболизм, — говорит он с набитым ртом. — Как мне говорили, это привилегия быть подростком и мужчиной. — Ну, это раздражает, — дуется она. — Ты раздражаешь. — Беллс, ты знаешь, что любишь меня, — она в шоке поднимает глаза, и он нахально ухмыляется ей, но в его тоне есть нечто большее, чем поддразнивание, что-то, что удивляет ее своей уверенностью. Она краснеет и возвращается к своему салату. — Ну да, — ворчит она. — Оставь мне кусок пирога, тогда мы поговорим, — он возвращает ей ее собственный кусок и, кажется, не удивляется, когда они на самом деле не разговаривают. Кажется, он доволен тем, что каждый день делает чуть больше, пока ожидает ее. Иногда она лежит без сна, ненавидя каждую клеточку своего тела, задаваясь вопросом, почему она не может просто забраться к нему в постель и делать то, что хочет он, и что хочет она. А затем в ее сознании вспыхивает лицо Эдварда, и ей становится дурно. Она никогда даже не представляла, что занимается сексом с кем-то еще, а что, если она подумает об Эдварде, когда это будет происходить? Он заслуживает лучшего. Она просто слишком запуталась. В конце концов, если бы они были просто друзьями (не так ли?) и он пришел бы рассказать ей о какой-нибудь девушке, которая ему нравилась и которая зациклилась на своем бывшем… что ж, у нее не было бы выбора, кроме как переехать эту девушку своим грузовиком. Она бы не позволила кому-то столь ущербному причинить ему боль. Меньше всего она может позволить такое себе. Папа, Мне нравится видеть, насколько по-разному проходит лето в разных местах. С любовью, Белла Много, много позже, когда она понимает намного больше, она поражена, что это не произошло раньше. Уже больше часа ночи. Он в отключке, а она в каком-то странном состоянии, когда слишком измотана, чтобы спать, и просто смертельно устала после шести часов езды, по телевизору ничего нет, что-то в простынях вызывает у нее зуд, и в довершение всего у нее начинаются месячные, а припасы средств гигиены закончились. Она надевает обувь и идет на парковку в пижаме. К ее огромному облегчению, в бардачке остался один тампон. Это избавит ее от необходимости отправлять его утром в аптеку. Снова. — Привет. Она подпрыгивает от неожиданности. Парень стоит позади нее, слишком близко, он старше, жилистого телосложения, что говорит ей о том, что он явно на удивление сильный. От него разит пивом. Были моменты, когда это привело бы ее в ужас, но, честно говоря, она слишком измучена, чтобы обратить на него внимание. — Уходи. Парень мельком замечает, что у нее в руке. — Девчачьи проблемы, да? — он подмигивает ей, и ее лицо краснеет. — Некоторые парни возражают против этого, но меня это не беспокоит. Внутри начинают закипать эмоции — раздражение, гнев, отвращение, — но больше всего на свете она огорчена тем, что он знает что-то настолько личное для нее. — Уходи, — снова говорит она, пытаясь скрыть тампон и свое унижение. Она задается вопросом, сможет ли достать перцовый баллончик из бардачка, не поворачиваясь к парню спиной. — Иди домой и проспись. — У меня еще много чего есть, — парень указывает на свой «Шевроле» на другой стороне стоянки. Она может сказать, что он не какой-нибудь психопат, но он очень пьян и очень глуп, а это достаточно опасно. — Держу пари, от выпивки тебе станет лучше. Судороги, да? — Нет, спасибо, — ей требуется секунда, чтобы оценить свои возможности, затем она закрывает за собой дверь грузовика, проскальзывает мимо парня (от запаха ее тошнит) и быстро идет к своему номеру в мотеле. К сожалению, парень тверже стоит на ногах, чем она ожидала, и он не отстает от нее до самой двери. — Спокойной ночи, — твердо говорит она, подавляя завитки страха, которые, наконец, скручиваются в ее уставшем теле. Между ее ног скользкая влага. — Ты идешь спать? Давай, еще рано, — парень наклоняется и прижимает потную руку к ее щеке. — Отстань от меня! — кричит она, отворачивая лицо. Только двое мужчин когда-либо прикасались к ней так. Этот парень — третий, и это заставляет ее почувствовать себя грязной. — Убирайся к черту отсюда… Дверь комнаты чуть не слетает с петель, когда открывается. Она даже не видит, как это происходит. В один момент парень стоит перед ней, удивленно моргая при виде невероятно высокого полуголого подростка в дверном проеме, а в следующий момент парень стонет, свалившись на другой стороне парковки. Потрясенная, она говорит: — Джейкоб, ты бросил… — но она не может продолжать, ведь когда поднимает взгляд на его лицо, она видит там жажду убийства. — Джейк, — шепчет она ему. Он дрожит. Он дрожит так сильно. — Джейк, все в порядке. Он отвечает рычанием. — Джейкоб, это Белла, — повторяет она тем же тоном, которым пользовалась в его постели вот уже два месяца. — Послушай меня, Джейкоб. Все в порядке. Я здесь. Все в порядке. — Нет, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, плечи сгорблены, дыхание прерывистое, но, по крайней мере, он не убегает. — У тебя идет кровь. — Что? — она смотрит на себя и видит красные пятна, проступающие на ее пижаме. — Нет, нет, нет, Джейк, у меня месячные. Он этого не делал. Он был жутким, но все в порядке. Он не причинил мне вреда. Я в порядке. Оставь его в покое. У меня есть ты, и у нас все в порядке. Парень сел в свою машину и выехал со стоянки. Она надеется, что «Шевроле» ни во что не врежется по дороге домой. — Ты слышишь меня, Джейк? Наконец он смотрит на нее сверху вниз, и она видит, что ярость немного утихает. Но дрожь не прекращается. — Джейкоб? — она тянется к его руке. Он отшатывается от ее прикосновения и смотрит поверх ее головы на деревья, окаймляющие мотель. Она знает, что на этот раз он действительно собирается сбежать, и она ничего не может сделать, чтобы остановить его. — Прости, Беллс, — выдыхает он, и она в отчаянии закрывает глаза. Когда она открывает их — это длится всего долю секунды — его уже нет. Она не спит — как она может спать? Вместо этого она стоит в душе под самой горячей водой и трет каждый дюйм своего тела, пока кожа не становится красной и воспаленной. Она пять раз намыливает щеку в том месте, где ее коснулись. Она смывает кровь и замачивает пижамные штаны в раковине. Она сидит у изголовья кровати и пять часов смотрит повторы «Закона и порядка». Он вваливается в комнату в шесть, как раз когда небо над горными вершинами начинает розоветь. Он дрожит, покрыт грязью, синяками и длинными неровными царапинами, и он бледен под ярко-красными лихорадочными пятнами на щеках. И полностью обнажен. Она молча накидывает ему на плечи одеяло и ведет в ванную, а пока он моется, она находит вторую пару его спортивных штанов и вешает их на дверную ручку за шнурок. Затем она забирается в постель и ждет, задаваясь вопросом, может ли такое быть, что она больше не способна испытывать удивление. Вскоре он стоит рядом с ней, излучая тепло и неуверенность. — Беллс? — Залезай, — говорит она, устав больше, чем когда-либо в жизни. Он скользит под одеяло, обволакивая ее тело, и она погружается в его тепло, как в горячую ванну. Когда ее глаза закрываются, он шепчет: — Мы можем поехать в Майами? — Хорошо, — говорит она. — Кстати, мне жаль. За все. — Заткнись и спи, Джейк. Его облегченный смешок заставляет ее спину вибрировать, и они не просыпаются восемнадцать часов. Папа, Это правда. 90 и влажность хуже, чем 110 и сухость. С любовью, Белла Это занимает у них три дня. Они впервые путешествуют по Флориде. Чувство вины гложет ее изнутри, когда они проезжают Джексонвилл, и она, хоть ничего и не говорит, благодарна, когда он на пятнадцать миль превышает разрешенную скорость, чтобы увезти их как можно быстрее. Они прибывают в Майами после наступления темноты — он огибает центр города и направляется к пляжу, ведя машину до тех пор, пока они не достигают участка песка, который может быть предоставлен только им. Не говоря ни слова, они снимают обувь и спускаются к шумным разбивающимся волнам. Соленый воздух щекочет ей нос. Она ждет. — Это все, что мы можем достичь, не так ли? — она не может видеть его лица, но отели за ними подсвечивают его тело. — Если только ты не сможешь превратить грузовик в подводную лодку. Он качает головой. — У меня нет деталей, — он снова замолкает. Наконец, она берет его за руку. — Давай, мы можем пройти немного дальше, — говорит она и мягко тянет его вперед, делая несколько шагов по прибою. Вода восхитительно теплая, и волны высасывают песок из-под ее пальцев. Она смотрит на океан, думая о том, что южная Атлантика совсем не похожа на северную часть Тихого океана, горячая вместо холодной, мягкая вместо твердой, а затем его губы оказываются на ее губах, и разница такая же, как и в морях. — Оборотень, — шепчет он ей в губы. Она молчит, пока они ищут дешевый мотель на окраине города. Он несколько раз оглядывается на нее, явно становясь все более и более встревоженным, но она ничего не говорит, чтобы его успокоить. В ее голове слишком сумбурно. Как только они оказываются в своей комнате, она садится на край кровати и смотрит в пол. Он с минуту нервно ходит взад-вперед, затем опускается перед ней на колени, пытаясь встретиться с ней взглядом. — Беллс? Пожалуйста, Беллс, пожалуйста, пожалуйста, скажи что-нибудь… — Ты собирался уйти прошлой ночью, — категорично заявляет она. У него перехватывает дыхание. — Ты собирался, — она даже не узнает свой собственный голос. — Не лги. — Да, — говорит он хрипло. — Я хотел. Это как стерео картинка, немного другой фокус, и теперь она может видеть то, что было там все это время: хладные и волки. — Потому что ты… — странно, что это даже не удивляет ее. — Оборотень. — Да. Затем она бьет его. Она сомневается, что это достаточно больно, но он все равно отшатывается, широко раскрыв глаза. — Ты собирался уйти, — она снова бьет его, и он принимает удар. — Ты собирался уйти, не сказав мне почему, — еще удар. — Из-за какой-то глупой истории с оборотнем, — еще. — Почему? Чтобы защитить меня? — и еще. — Потому что ты не доверяешь мне? — Белла, — шепчет он. — Не надо! — что-то давнее и темное вскипает внутри нее, и она стоит над ним, крича: — Ты не доверял мне! — у нее ком в горле, но она не может остановиться. — Ты не доверял мне, ты просто собирался уйти, и я бы никогда не узнала, почему, ведь ты не сказал мне, что я тебе не нужна. И он ушел, и я не знаю, почему… — она не может дышать, это слишком больно. — Почему, я не понимаю, почему я такая неправильная, почему меня так легко бросить? — Но я не уходил, — говорит он. Его руки поднимаются и останавливаются на ее талии. — Я здесь, не так ли? Она падает перед ним и плачет. Она плачет, потому что Эдвард оставил ее одну в лесу. Она плачет, потому что Чарли не боролся за то, чтобы видеть ее чаще раза в год. Она плачет, потому что Рене любит Фила больше. Она плачет, потому что уверена, что если бы она была лучше, никто бы ее не бросил. Она плачет до тех пор, пока черная тварь в ее груди не покидает ее тело. Она рассказывает ему о том, как забыла, кем была без Эдварда, и как из-за боли было невозможно дышать. (При этих словах его слегка трясет.) Она рассказывает ему о вкусе и запахе Эдварда, и о том, как ее постоянно отталкивали ради ее же блага, как ей было стыдно за свои желания. (Он ворчит себе под нос о «кровососущих придурках»). Она рассказывает ему о том, как слышала голос Эдварда всякий раз, когда совершала что-то опасное, и как это было ее первоначальной мотивацией починить мотоциклы. (Он начинает что-то говорить, но тут же замолкает.) Она рассказывает ему, что в течение нескольких месяцев все, чего она хотела, — это умереть. (Его руки сжимаются так сильно, что она клянется, что у нее сломаются ребра.) Она рассказывает ему, что у нее все серьезно не в порядке с головой, и что он заслуживает кого-то милого и неповрежденного. (Он называет ее идиоткой.) Он рассказывает ей, что отрывать руки Лорана зубами было волнующе в волчьем обличье, но когда он вернулся в человеческую форму, его несколько часов тошнило. (Она гладит его по волосам и сама чувствует легкую тошноту.) Он рассказывает ей о том, как слышал других людей в своей голове, и как он не мог оставить ни одной мысли для себя, как все знали о нем все, как бы сильно он этого не хотел. (Она думает, что могла бы убить Сэма.) Он рассказывает ей, как работают приказы Альфы, и что он доверяет ей больше, чем кому-либо, но был буквально неспособен раскрыть ей свой секрет, пока они не оказались достаточно далеко. (Теперь она знает, что может убить Сэма.) Он рассказывает ей о том, что чувствует себя худшим предателем из-за того, что сбежал, как тяжело было ослушаться, как это было похоже на рану в его груди. (Она говорит, что никто не должен диктовать ему как прожить свою жизнь, кроме него самого.) Затем она долго молчит, и он говорит, ерзая: — О чем ты думаешь? Кто-то уже задавал ей этот вопрос давным-давно, но она с потрясающей легкостью отмахивается от воспоминаний. — Ни о чем. — Лгунья. Она заговорщически наклоняется к нему. — Ты действительно хочешь знать? В уголках его губ играет улыбка. — Определенно. — Я думаю, — она делает драматическую паузу, — что мне действительно следовало просто встречаться с Майком Ньютоном. Когда они оказываются в постели — в одной постели, конечно, ведь о том, чтобы разделиться, больше не может быть и речи, — она говорит, прижимаясь лицом к его спине: — Джейк? — Угу? — Если сбежать было так трудно, как тебе это удалось? Проходят долгие мгновения, и она думает, что, возможно, он ее не услышал, пока он не говорит: — Ты сказала мне остаться. Она целует его в затылок, и он вздрагивает в ответ. Теперь все по-другому, и, наконец, она готова к этому. Папа, У меня все отлично получается. С любовью, Белла В первый раз, когда они занимаются любовью, это неловко — ни один из них не знает, что делать, кроме элементарной механики, и он настолько нежен, насколько может, но это все равно больно, и как только она начинает получать удовольствие, он больше не может сдерживаться. Но он мальчик-подросток и к тому же волк, так что он готов снова в течение получаса; они проводят всю ночь, экспериментируя друг с другом и с самими собой. Ей удобнее всего сверху, где она может контролировать скорость, пока он водит большим пальцем по местечку, которое нашел между ее бедер, и он восхитительно гордится собой, когда доводит ее до оргазма с дрожащим стоном. Он умоляет, на самом деле умоляет, когда она дразнит его своим ртом и сглатывает вокруг него, и это заставляет ее чувствовать себя самым могущественным существом в мире, хотя это она умоляет несколько минут спустя, когда он переворачивает ее на спину и с энтузиазмом возвращает должок. Когда солнце начинает подниматься, его обжигающий вес вдавливает ее в матрас, его грудь прижимается к ее спине, его руки скользят под ее телом, чтобы схватить за плечи, его голос шепчет мантру люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя в ее волосы. Она кончает так сильно, что удивляется, как у нее не случился инсульт. Когда она просыпается около полудня, она чувствует себя так, будто ее переехали. Он ушел, но на прикроватной тумбочке лежит записка, в которой обещается, что он вернется через час. Он возвращается с пакетом фастфуда, огромной чашкой кофе, пачкой аспирина и самой большой коробкой презервативов, которую она когда-либо видела — он подпрыгивает на носках, ухмыляется и выглядит как щенок-переросток. Она стонет и накрывает голову подушкой. Ей потребовалось долго принимать ванну и выпить три таблетки аспирина, прежде чем она признает, что чувствует себя ужасно… расслабленной. После всего, что они пережили, сказали, почувствовали и сделали, именно когда он протягивает ей кофе, она наконец говорит, что любит его. И она говорит искренне. Они продолжают путешествовать, но не проезжают больше так далеко каждый день. Каким-то образом они всегда оказываются в мотеле к четырем часам дня и не выезжают до одиннадцати утра. И коробка презервативов заканчивается намного быстрее, чем она ожидала. Она посещает клинику и берет бесплатный образец противозачаточных таблеток. Это даже лучше, когда нет барьеров, хотя ему требуется несколько попыток, чтобы привыкнуть к дополнительным ощущениям и восстановить самоконтроль. Она смахивает поцелуями его смущение и говорит, что им просто придется сделать это снова, не так ли? Постепенно они становятся более изобретательными. Она тратится на кружевное нижнее белье и осознает свою ошибку, когда он рвет его в нетерпении. Ее любопытство наконец удовлетворено, когда она забирается с ним в душ и просит продемонстрировать свою технику мастурбации (он действительно пользуется их мылом). Он уговаривает ее на легкое связывание, используя простыни в качестве импровизированных веревок; к их обоюдному шоку, ему нравится, когда связывают его, в то время как ей больше всего нравится царапать ногтями свою грудь и мучить его, зависая вне досягаемости. На особенно скучном участке шоссе она расстегивает его шорты и кладет голову ему на колени — он чуть не съезжает с дороги, а потом проезжающий водитель грузовика видит, что происходит, и показывает им поднятый большой палец. Она отскакивает в смущении, но он просто сигналит водителю грузовика и нахально машет рукой, нисколько не огорченный. Остаток дня она ворчит и клянется, что никогда больше не займется с ним сексом, но после часа дразнящих ласк в постели она вынуждена признать, что, возможно, была немного поспешна в своих первоначальных суждениях. В один вечер, когда она лежит в постели без рубашки, ее сводит с ума его горячий рот на ее груди, но он проводит руками по ее бокам, и она хихикает. Он прекращает то, что делал, придурок, и смотрит на нее. — Ты смеешься надо мной, Беллс? — Конечно, нет. Продолжай. Внимательно наблюдая за ее лицом, он снова проводит руками по ее бокам, едва касаясь грудной клетки. Она закусывает губу и пытается не вывернуться. Он медленно улыбается озорной улыбкой, обнажающей все его зубы. — Ты боишься щекотки. — Я — нет, — говорит она, сознавая, что она ужасная лгунья, особенно когда полуголая. — Да, ты боишься. Ты боишься щекотки, — его указательный палец слегка впивается ей в ребра, и из ее горла вырывается еще один смешок. — Как я мог не знать об этом? — Обычно ты думаешь о других вещах, когда я обнажена, — подмечает она. — Кстати, о вещах, которыми тебе следовало бы заняться сейчас, — она слегка выгибает спину, надеясь вернуть его в нужное русло. Но уже слишком поздно, и она задыхается и извивается, когда он безжалостно щекочет ее, и они оба громко смеются, как подростки, которыми они и являются. Однажды, после душа, она смотрит в зеркало и понимает, что у нее появилась крошечная морщинка возле левого глаза — морщинка от смеха. Ее это не беспокоит. Может быть, она не стареет, думает она. Может быть, она просто взрослеет. Письмо ждет их, когда они возвращаются в Топику. Белла, Билли просит передать Джейкобу, и это прямая цитата, что «все прошло, все прекратилось, всем стало лучше, так что возвращайся домой, черт возьми». Я понятия не имею, о чем это он, но Билли, кажется, думает, что Джейкоб поймет, что он имеет в виду. У меня проблемы с тем, чтобы держать твою маму в неведении. Возможно, ты захочешь позвонить ей или еще что-нибудь. Если ты вернешь Джейкоба, было бы здорово, если бы ты зашла, пусть даже ненадолго. С любовью, папа Когда он читает это, его лицо становится мрачным, и он поджигает шины, удаляясь от почты. Она ждет целый час, но в конце концов ей надоедает ждать, пока он сам заговорит, и она напрямик спрашивает его, что Билли имеет в виду. Он объясняет, что как только вампиры исчезают, оборотни успокаиваются и снова становятся более человечными, поскольку инстинкт больше не подсказывает им отбиваться от врага. — Означает ли это, что они пойдут прочь из твоей из головы? — спрашивает она. — Я не знаю. Может быть. — Тебе все еще придется подчиняться приказам? — Я не уверен, — костяшки его пальцев на руле побелели. — Хотел бы я знать. Они еще немного едут в тишине, пока она не говорит: — Хочешь поехать домой, Джейк, и выяснить? — Я… может быть, — он отрывает взгляд от дороги, чтобы посмотреть на нее. Выражение его лица полно ужаса. — Но не тогда, когда это означает, что все изменится. — Перемены — это часть жизни, — отвечает она и удивляется, как она стала девушкой, способной произносить эти слова. Реальный мир надвигается на них, она это чувствует. Он издает какой-то горловой звук и энергично качает головой. — Тогда нет, Беллс. Мы не вернемся. Уже слишком поздно — она начинает мыслить рационально, и смирение поселяется в ее груди. Деньги почти закончились, а грузовик издает странные звуки. У нее такое чувство, будто она просыпается ото сна. — Мы не можем делать это вечно, Джейк. Ты это знаешь. — Нет, — говорит он. — Если мы сейчас вернемся… — Нет! — …тогда это может быть на наших условиях. Резким рывком он съезжает на обочину дороги, чуть не врезавшись в поле с соевыми бобами, едва успевая припарковать грузовик, прежде чем притянуть ее в свои объятия и зарыться лицом в ее волосы. — Я тебя не отдам, — в отчаянии говорит он, сжимая руками ее футболку сзади. — Я не отдам. Если мне придется грабить банки и угонять машины, чтобы мы были вместе, то я это сделаю, Беллс. Я сделаю все, что угодно, только не отдам тебя. Его кожа обжигающе горячая даже сквозь одежду. — О, Джейкоб, — говорит она, опечаленная его паникой. — Ты действительно думаешь, что пребывание в Форксе означает, что ты потеряешь меня? Прижавшись щекой к его груди, она чувствует, как у него перехватывает дыхание. — Что? Она отстраняется от него, совсем немного, ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты думаешь, — медленно и четко произносит она, — что мы зависим от дешевых мотелей и баллонов с бензином? Он вглядывается в ее лицо, что-то ищет. Ему шестнадцать. — Не для меня, — шепчет он, — но ты… ты могла бы… Она хватает его лицо и прижимается его губами к своим, а затем они сбрасывают одежду, и она едва чувствует, как руль врезается ей в спину, когда он входит в нее, прижимаясь к ее телу, как будто она может отстраниться от него в любой момент. Она этого не делает. Папа, Мы на пути домой. Скоро увидимся. С любовью, Белла Возможно, он ждал, когда его «окрестят». Возможно, он похож на старого домашнего пса, который каким-то образом знает, что ему нужно выбрать подходящее время для ухода. Возможно, это просто совпадение. Но два дня спустя грузовик, пыхтя, останавливается недалеко от Милуоки, сопя, как старый курильщик, страдающий эмфиземой. Он работает над двигателем, словно врач подвергает сердце пациента разрядам еще долго после того, как оно перестало биться, но в глубине души они знают, что в этом нет смысла. Он крепко обнимает ее, когда грузовик буксируют. Автобусу Greyhound требуется сорок семь часов, чтобы добраться из Милуоки в Порт-Анджелес. Всю дорогу они ведут переговоры. Он соглашается окончить среднюю школу, при условии, что сможет поступить на онлайн-программу, которая позволит ему закончить ее за один год вместо двух — и он соглашается на это только потому, что ей все равно потребуется время до декабря, чтобы самой закончить школу. Она соглашается бросить все и снова уехать, если ее начнут мучить кошмары. Он соглашается не превращаться в волка, если Чарли выстрелит в него. Она соглашается не кидать кирпичи в Сэма. Он соглашается привести Кролика в первозданное состояние, чтобы его им хватило надолго, как только они решат, куда хотят пойти, поскольку они могут пойти куда угодно. Она соглашается исследовать рынки труда и стоимость жизни в городах, которые им понравились. Он соглашается поверить ей, когда она говорит, что будет любить его, где бы они ни были. Она соглашается верить ему, когда он говорит, что всегда вернется. Через восемьдесят два дня, шестнадцать часов и двадцать одну минуту после того, как они ушли, они возвращаются домой. Это она опускает четвертак в телефон-автомат, трубка в ее руке кажется чужой. Она не пользовалась телефоном с тех пор, как они уехали. — Папа? Затем следует долгая пауза, а затем: — Белла? — Да, — она сглатывает. — Мы на автобусном вокзале в Порт-Анджелесе. Есть шанс, что ты сможешь заехать за нами? — Конечно, — голос Чарли спокоен. — Я буду там через час. Поездка обратно в Форкс предсказуемо проходит в тишине. Чарли усаживает его на заднее сиденье, и ощущение, что едешь рядом с кем-то другим, приводит в замешательство. Она смотрит в окно на влажную зелень и думает об Эдварде, уходящем от нее сквозь деревья; возникает боль, но боль ненастоящая, это всего лишь воспоминание о боли. Она полагает, что она никогда полностью не пройдет. Все в порядке. Это часть того, кто она есть. Перед домом их ждет Билли в своем грузовичке с выпяченной челюстью и грозными глазами. Чарли выходит из патрульной машины, подходит и слышит бормотание: — Дай им секунду, — она до глубины души благодарна. Они переходят на другую сторону двора, чтобы хоть немного уединиться, и почему-то это неловко, как будто они не совсем уверены, что делать. Она говорит: — Ты их слышишь? Он закрывает глаза и хмурится, кажется, сосредотачиваясь. — Немного, — говорит он наконец. — Все не так уж плохо. Они поняли, что я вернулся, и Сэм планирует ударить меня по лицу, — еще мгновение он хмурится, а затем ухмыляется. — Квил и Эмбри просто хотят подробностей. — Не смей, — предупреждает она. — Давай, всего несколько? Ты же не откажешь мне в шансе покрасоваться, правда? — он одаривает ее невинным, умоляющим взглядом, который, она знает, насквозь фальшивый. Она закатывает глаза. — Хорошо. Но без подробностей, — затем она кладет руку ему на затылок и притягивает его губы к своим, нежно целуя. — Окно моей спальни будет открыто, — говорит она. — Тебе лучше быть там. Он улыбается. — Не собираюсь теперь спать один, — он наклоняется для очередного поцелуя — и тут они слышат, как кто-то нажимает на гудок, заставляя их обоих подпрыгнуть. С гримасой она берет его за руку и ведет обратно туда, где ждут Чарли и Билли. Она стоит перед своим отцом, который пристально смотрит на нее долгую минуту. — Она выглядит счастливой, — наконец ворчит Чарли. — Так что я не буду в тебя стрелять. А теперь убирайся отсюда, пока я не передумал. Он отпускает ее руку (она чувствует болезненную потерю тепла) и садится в грузовик своего отца. Окна поднимаются, и она слышит крик Билли, хотя не может разобрать слов. Что она может разобрать, так это то, что он кажется беззастенчивым и уверенным — она знает, что он не сожалеет о том, что они сделали. Она тоже. И хотя она уже скучает по нему, она не боится. Она знает, что он вернется. Чарли ждет, пока грузовик скроется из виду, затем спрашивает: — Ты замужем? — Нет. — Ты беременна? — Нет. — Ты остаешься? — Да. На какое-то время. Год или около того. — Ты звонила своей матери? — Пока нет. — Тебе понадобился перцовый баллончик? — Однажды я опробовала его на гамбургере. — Как это было? — Отвратительно. — Хорошо. И впервые в ее жизни отец заключает ее в сокрушительные объятия. конец.