Третий очень лишний

— Они невыносимы. — Это полный пиздец. Дверь захлопывается с громким щелчком, а кровать скрипит так, словно на нее свалился не человек, а по меньшей мере тонна кирпичей. А потом еще раз – более надрывно, когда туда же падает и второй, по ощущениям такой же тяжелый. Усталый вожатый готов стать чем угодно, только бы от него отстали. Нет, без сомнений они сами выбрали эту профессию, но... Этот народ просто невыносим. Даже Куникида – образцовый преподаватель (почти), который славится тем, что способен справиться с любыми детьми, находится в полной прострации, медленно, но верно ахуевая с отряда, который отдали им на попечение. А их ведь трое. Три вожатых на двадцать пять бесоебов. Казалось бы, что может пойти не так... — Я больше не выйду к ним. Пусть Дазай сам с ними разбирается. Чуя ворчит хмуро, устраиваясь на груди у Куникиды бесстыдно – тот обычно был против, учитывая, что сюда в любой момент мог кто-нибудь ворваться, беспардонно решив, что стучатся только лохи, но сейчас возражать не было сил. Просидеть до трех часов ночи на планерке, до шести утра переделывать плакат, который кто-то особо умный додумался оставить на улице, где как назло ливанул дождь, а в шесть тридцать уже и подниматься пора, дабы привести себя в порядок и разбудить детей к семи... А потом поставить с ними танец, устранить разрушения, случившиеся во время репетиции, найти решившего свалить за пивом подростка – явно не додумавшегося заранее узнать, что ближайший магазин находится примерно в двадцати километрах отсюда, – отчитать его, чудом собрать всех для похода на обед, репетировать номер на тихом часу, получить нагоняй от заведующей, потому что на их топот пожаловались снизу... Звучит как пытка, да? Чуя может только возвести глаза к небу и спросить, в какой момент он вообще принял настолько непредусмотрительное решение и поступил в педагогический, а в качестве практики выбрал детский лагерь. И с чего он вообще решил, что вывезет?! Хотя, одна из причин была довольно весомой... Та, на которой он сейчас валяется, уткнувшись носом в шею. Справедливости ради, если бы он отправился куда-то еще, то Куникиду не увидел бы и вовсе. Тот слишком отдает себя работе – даже несмотря на то что это и не совсем работа, а лишь практика, – и отвлекать себя не позволил бы. Сейчас исключение, они не отвлеклись, а благополучно оставили отряд на Дазае, который дрых всю ночь вместо того чтобы помогать им, поэтому теперь отрабатывает. — Я думаю, это было плохой идеей. Куникида вздыхает, неглядя зарываясь в рыжину волос тонкими пальцами, и прикрывает глаза. Порой им обоим казалось, что на отряде их, вожатых, всего двое, а детей – двадцать шесть, потому что из общей толпы Дазай только ростом и выделялся. Та же озорная физиономия, по которой так и читается, что он задумал что-то нехорошее, а если еще не задумал, то обязательно задумает минут через пять, те же встрепанные волосы, из-за которых в него стабильно раз в день приходилось кидаться расческой, чтобы уж совсем не позорил отряд, те же придурочные мысли в голове. — Может быть мы потом пожалеем. Грех не согласиться. И они синхронно вздыхают этим мыслям. Чуя нос морщит, жмурится, ерзает, на локотках приподнимается, оперевшись ими на постель по обе стороны от Куникиды, и напротив губ останавливается. Он непривычно слегка нежный – хотя скорее уж просто уставший и соскучившийся по близости. — Но пожалеем же потом, да? — А лучше ведь не жалеть. Значит предотвратить это сейчас. — Боже, научись отдыхать тогда, когда организм этого требует, а не работа позволяет. Все возможные пререкания Чуя бесстыдно прерывает поцелуем – в губы вжимается и за шею обвивает, не оставляя возможностей воспротивиться. Хотя Куникида определенно пытался, и пытался упорно, несмотря на то что вообще-то тоже соскучился, но Чую поди сдвинь, даже несмотря на то что он меньше ростом... Безвыходно? Да. Но сладко-безвыходно. Этот лагерь видел их разными – сонными, уставшими, воодушевленными, раздраженными, расстроенными, счастливыми, влюбленными. Этот лагерь видел многое – сон на скамейке в отдалении, уложив головы друг другу на плечи, шутливые медляки, после которых весь отряд допытывался, есть ли у них обоих девушки и не ревнуют ли они; поцелуи украдкой, чтоб не видел никто, волнение в медпункте, аккуратное перекладывание еды друг другу в тарелки, побеги за все те же двадцать километров только ради того чтобы купить энергетики и его любимые конфеты. Эта комната видела еще больше – ссоры, примирения, поцелуи, секс, усталые объятия, ленивый сигаретный дым в окошко, кормление друг друга с рук, а то и с губ. И каждый, каждый момент оставил особый отпечаток где-то в глубине души. Нет, они совсем определенно это не забудут, даже если однажды (не дай бог) расстанутся. В холле растет привычный гул, среди которого то и дело слышен голос Дазая. На улице, кажется, начинает лить дождь – опять, и может быть это даже немного радует, потому что весь отряд поголовно прилипнет носом к панорамным окнам. Самому младшему из них тринадцать, самому старшему – (двадцать два) пятнадцать, а они каждый раз смотрят на дождь так, словно и не видели его никогда. Остается только надеяться, что никто не догадается сигануть в окно, за забор, на цветочное поле, а если и догадается – Дазай остановит. В любом случае, озвучивать свои опасения Чуя не будет. Немного подло? Да. Но если он хоть что-нибудь ляпнет, то спокойствия им не ждать. А сейчас Куникида целует его так тепло, обвивает за талию, и время моментально исчезает – черт знает, сколько секунд, минут, часов прошло к моменту, когда на улице раздался первый раскат грома, когда дождь забарабанил по окнам, когда Чуя внезапно почувствовал под лопатками мягкую постель и засмеялся в чужие губы. Он позволяет себе обвить Куникиду за шею удобнее и зарыться руками в пшеницу волос, когда тот внезапно роняет его на спину и сам нависает сверху, коленом мягко бедро отводит, устраивается между его ног, совсем не с ненужными намерениями, нет, уж кто-кто, а Куникида не даст себе трахаться по сути то на работе – то, что поцелуй так затянулся, уже само по себе чудо, – а лишь чистого удобства ради. Хотя, спокойствия в этом месте по определению быть не может. Дверь распахивается с грохотом в момент, когда Чуя ладонями бесстыдно лезет под рубашку с явным желанием кожи касаться – Куникида буквально отпрыгивает от него, чуть не вписавшись в стену. Благо это всего лишь Дазай, которому, кстати, нихрена не стыдно. Справедливости ради, если бы это был кто-то из детей, это было бы еще более кошмарное фиаско, но видимо повезло... — Блять, стучаться не учили, скотобаза ты ебаная? Я тебя сейчас в рулетик скручу и в окно нахуй выкину, так, чтобы всю территорию лагеря пересек и влетел куда-нибудь к директору сразу, чтобы он уволил тебя. Дазай подозрительно мирный – ручки за спиной сложил и ножкой по полу водит, носочек вытянув. Ну просто ангел, сама невинность, ни единой реакции на мат Чуи, параллельно пытающегося поправить свою прическу и одежду. — Думаю, к начальству загремим мы все, — деликатное, — потому что я не досчитался парочки детей. Куникида с Чуей даже не матерятся – переглядываются устало, и по глазам все так хорошо видно, что охуеть можно. — Я напишу отказную на него. — Да. — Лучше вдвоем на двадцать пять детей, чем так. — Да. — Или вдруг кого-нибудь нормального дадут. — Да. — Эй, все не так плохо! — Дазаевское вклинивается, но уж слишком ядовито смотрят на него в четыре глаза – шесть, если считать очки, которые Куникида успел надеть. — Ебало завали, а то я тебе его набью, — мило советует Чуя. А после приподнимается на носочках, чтобы чмокнуть Куникиду в уголок губ, совершенно не стесняясь присутствия третьего очень лишнего, и гордо выходит из комнаты, толкнув Дазая плечом. — Если мы их не найдем, я полностью повешу ответственность на тебя. Отдых окончился, самое время снова стать вожатым.