Работа у нас такая

— Какой мы, чёрт возьми, по счёту отряд? — Спрашиваю я, пробегаясь взглядом по пейджеру ещё раз. Тикст пожимает плечами и снимает винтовку с предохранителя. Когда он срывается с места, я двигаюсь за ним и остальным отрядом Эта-7. Мы останавливаемся у входа в лифт. Командующий операцией распределяет нас. Учреждение, над которым почти полностью потерян контроль. — У нас хоть субъект-приманка есть? — На повышенных тонах говорю я, ведь понимаю, что без него соваться в это пекло не имеет смысла. Получаю отрицательный ответ и слова, что он прибудет позднее. Тикст и Дионис, — одни из тех, с кем я работала наиболее долго, — остаются у лифта, что ведёт к воротам «Браво». А я иду на «Альфа». Всё-таки нам придётся спуститься и запереть ещё одного кетера, чтобы не мешался. Я ожидала чего-то подобного, однако не в восторге, как и остальные три оперативника со мной. По прибытии лифта, каждый из нас очень осторожен. Кажется, что даже простой вдох может спровоцировать необратимое. Очевидно, этот чёртов Старик достанет нас в любом случае, как бы мы ни старались, но так проще себя успокоить. Работа такая, ничего не поделать. Можно подумать, что меня пугает смерть, но это далеко не так: в мире аномального есть вещи куда хуже смерти. И в данный момент это и только это заставляло закалённых годами тяжкой и опасной работы оперативников робеть. Никто из них этого не демонстрирует, но я всё прекрасно понимаю. Уверена, они тоже. И всё же, несмотря на все опасения, мы тихо входим… ...и нас встречает упавшее с потолка тело. Искаженная рука слегка задевает мой бронежилет и куски серо-коричневой плоти размазываются и тёмным следом остаются на моём снаряжении. Голова трупа впечаталась в пол, может даже слегка растеклась. Этот гнилостный запах заставляет нас всех сморщиться. Я бросаю на гниющий труп последний взгляд и в отвращении отворачиваюсь. — Блять, — Красноречиво произносит оперативник у дверной панели. Затем поднимает руку и, загибая пальцы, считает до трёх этим жестом. Ворота открываются, как адская бездна, в которую мобильная оперативная группа собирается шагнуть. Помимо необходимости следить за стенами, потолком и полом, дабы не угодить в гнилые руки кетера, мы также должны соблюдать тишину: «Со множеством голосов» наверняка где-то поблизости. Об этом свидетельствуют свежие трупы, оставляющие столько крови, что из неё можно было бы выковать меч и отрубить этой ксеноереси голову. На рации — тишина. И она разрушается через минуту, когда мы продвигаемся к ближайшей комнате, запирающейся на ключ-карту. — 939 заперта, — Раздаётся искажённый голос. Я картинно вздыхаю и останавливаюсь. — Фобос, нам же лучше, — Говорит оперативник за моей спиной. Я ещё раз выдыхаю и киваю. В тот же момент эта-7 получает указание возвращаться на поверхность. В целом, в комплексе нам делать нечего, пока не появится возможность сдержать SCP-106. Я чертовски рада, что пока что на него не наткнулась, но прекрасно понимаю, что без этого не обойдётся. Мне не сильно спокойнее, но вне комплекса больше места для манёвра, по крайней мере. Я бы хотела верить, что избегу худшего. И хочу того же для Диониса и Тикста. Интересно, как они там? Я поднимаюсь на поверхность и иду к вертолётной площадке. Звук крутящихся лопастей рассекает воздух. Тикст стоит в ожидании. Я узнаю его по сосредоточению, которое свойственно, наверное, лишь ему. Полное. Дионис, наверное, ошивается у лифта «Браво». Понимаю, что и ему, и нам с Тикстом придётся войти в учреждение снова, но сохраняю лицо, потому что те, кто должны нам помочь, уже здесь. Точнее, мы должны их использовать. Во благо. Во благо, да? Я всегда успокаиваю себя этой мыслью. Несколько человек в обмен на множество. Из двух зол фонд всегда выбирает меньшее. Иногда это требует человеческих жертв. Работа такая. Но класс Д далеко не невинен, поэтому меня это беспокоит куда меньше. В моем сердце всё меньше места для сомнений, для чувств. Во время операции мы делаем лишь то, что требуется. Сейчас мы ведём расходников в комплекс. В этот раз я решила не идти на ворота «Альфа». Я остановилась у второго лифта, стоя прямо возле крутого спуска. Мой пистолет наизготовку и нацелен на лифт, но я не сильно ожидала, что он станет подниматься на наш уровень, когда никто ещё не нажал кнопку вызова. Эти несколько секунд для меня тянутся целую вечность, и не успевают двери лифта открыться, как сквозь них проходит человеческая фигура. Я вижу лицо этого уродца. Он широко улыбается, его кривые подгнившие зубы создают хищный оскал в совокупности со впалыми глазами. Куски плоти выглядят так, будто вот-вот отвалятся. Но это не мешает ему тянуть свою костлявую гнилую руку в сторону бойцов Эта-7. Я даже не пытаюсь стрелять, лишь отскакиваю назад, опоры под ногами не оказывается и мне еле удаётся не упасть назад. Приземление не очень удачное. Я чувствую резкую боль в ноге и корчусь от этого. Меня едва не слепит вспышка. Судя по бурчащему звуку, Старик свалил. Я выдыхаю с облегчением. И с болью. Отмахиваюсь от парамедика, что решил убедиться, что я в нормальном состоянии и по распоряжению командующего остаюсь с другим бойцом патрулировать внутренний периметр. Я намереваюсь пойти на мостик со стороны выхода А. Через технический коридор я бы прошла побыстрее, но всё равно боль в ноге мешает нормально передвигаться. Это занимает больше времени. Я поворачиваюсь в сторону лифта «Браво», который поднялся наверх. Слишком короткий срок, но я вижу Диониса, покрытого черной субстанцией и следами гниения. Несмотря на это, он держится на ногах. Второй боец хотел бы отправить его эвакуироваться, ведь Дионис, кажется, в здравом рассудке, но я пресекаю, потому что последний сам выразил нежелание. — Нет. Я не дотяну…— Выдавливает он с огромным усилием. — Уважай его волю, — Говорю я. Боец пропускает моего товарища, он идёт в мою сторону. Глядя как он еле волочит ноги, я мрачнею. В грудной клетке будто образуется камень. Эта тяжесть причиняет физическую боль, но вряд ли она сравнится с тем, что испытывает он. Никто не будет его останавливать. Когда он скрывается из моего поля зрения, я закрываю глаза и смахиваю влагу с ресниц. Мне не хочется верить, что это происходит. Хочется закрыться, чтобы моё сердце вновь стало куском льда. Эти эмоции кажутся такими чуждыми… Но я не могу позволить Дионису прервать его же мучения, не попрощавшись. Идти больно, однако камень на сердце хуже во много раз. В конце концов, я добираюсь до мостика. Дионис опирается о перила, иначе рискует свалиться вниз. Боец стоящий по другую сторону, одаряет его сочувствующим взглядом, а меня — непонятливым. Только подойдя ближе и встав напротив Диониса, я вижу, что в его руке зажженная сигарета. Его пальцы дрожат, он поднимает руку с явным усилием. Я вижу боль в одном лишь взгляде. Его дыхание звучит хрипло, будто его лёгкие что-то переполняет. Каждый вдох даётся ему с усилием и болью, но он затягивается. Мне не нравится ни запах разложения и смерти, ни запах табака, и, несмотря на это, я не показываю неприязнь, просто жду когда он докурит. — У тебя есть желание? Предсмертное. — Я задаю этот вопрос твёрдым тоном. Мой голос совсем не дрожит. — Я его сейчас выполняю. — Выдавливает Дионис. — Понятно. Мне жаль. — Я произношу это со всей хладнокровность, что пропитала меня за годы. — Ничего, это наша работа. — Хрипит он. Но мы оба всё понимаем и без лишних слов. Когда он бросает окурок, его взгляд медленно перемещается на кобуру. На удивление, его пистолет не заклинило, он легко снимает его с предохранителя. — Вам лучше не смотреть, — Произносит он последние слова. Я не хочу, чтобы он делал это. Не смогу принять, что ему пришлось убить себя. Быть может, если это сделает он сам, кошмары никогда его не оставят. Я выхватываю уже свой пистолет. Я помогу ему оказаться в лучшем месте. Щелчок. Выстрел. По системе оповещения раздаются душераздирающие крики, начавшиеся ровно в момент, как с двух сторон свинец пронзил голову моего напарника. Он успел нажать на курок. И я тоже. Измученное тело замертво падает на идеально белую плитку, отпечатывая всю гниль, словно порок на наших когда-то чистых сердцах. Я опять заморала руки. Болезненных крики продолжают звучать отчётливо и пронзительно, а я смотрю на очередного мертвеца и до боли сжимаю челюсть, лишь бы не закричать вместе с тем расходником, чьи мучения транслируются на всю зону. Я ему даже завидую. Он может не держать это в себе. Хотя судьба у него незавидная. — Обожаю активные наушники, — Произношу я, когда всё утихает. В моём голосе слышится горечь, но слёзы стоят в глазах, а всхлипы не смеют рваться наружу. Лишь одно содрогание меня выдало. Я чувствую чужую руку на своём плече и позволяю себе пустить лишь одну слезу, затем поворачиваюсь к бойцу и перехватываю его руку. — Всё хорошо. Работа у нас такая.