Сначала я придушу тебя

- Жек, пойдём. - Куда, блять, сейчас хавка будет, что тебя опять в очко ужалило? Лучше в таких ситуациях на Саню не смотреть, честно. Потому что на его сияющем и одновременно краснеющем ебале вот буквально в открытую, жирными буквами по лбу написано - да, вот приблизительно туда и ужалило. По крайней мере, одно очко в ужалившей идее там точно фигурирует. И, к сожалению или к счастью, не всегда Санино. Не то, чтобы Женька был сильно против экспериментов. Они с Шуриком, конечно, не настолько давно... Объединились в определённом смысле этого слова, чтобы это можно было считать уже жизненной необходимостью, но фантазия Гуркина в таких делах оказалась куда более бурной, чем это можно было предположить по исключительно дружескому общению, а сам Жека, в общем-то, всегда был открыт ко всему, хоть и крайне редко являлся инициатором. Но после всех монгольских приключений сама вселенная как будто бы намекала - одумайся. Эта чертова страна, кажется, просто наглухо проклята. Ну или лично их прокляли какие-то потомки монголо-татар, которым насолили их какие-то очень глубокие прародители много веков назад. Иного объяснения всему пиздецу, происходившему с ними на этом дурацком турнире, у Ермолина попросту нет. Начиная от сломанной Степиной ноги и заканчивая потопом у Фролова, не говоря уже обо всех более мелких телесных и технических повреждениях. Но, кажется, Саню это всё не смущает от слова совсем. Даже включая его собственные травмы в лице уже начинающего желтеть фингала под глазом. - Заебись, как раз никому кроме нас толчок не нужен будет, никакого палева, погнали, я давно хотел попробовать. - Что, блять, попробовать? Поебаться в узком замкнутом пространстве? Так давай карш возьмём, как домой вернёмся, и ебись сколько влезет. Жека вынужденно понижает голос, невольно оглядываясь на сидящего прямо позади Сиворонова, но тому, кажется, глубочайше насрать на их недвусмысленный пиздеж - в ушах капли, головой трясёт в такт какому-то очередному высеру музыкальной индустрии, всё как всегда, ничего нового. Нужно завести за правило - когда Шурик что-то клянчит , нахуй не смотреть ему в глаза. В какой момент этот засранец научился делать взгляд, перед которым сам легендарный кот из Шрека бы одобрительно отсосал - вопрос с подвохом и решительно без ответа. Но при всей их стабилизированности взаимоотношений, у Ермолина до сих пор выбивает воздух из лёгких и подгибаются коленки, вынуждая соглашаться на любую, даже самую лютую дичь. Даже если для этой дичи приходится продираться по узкому проходу между рядов сидений, практически полностью занятому раскорячившейся во всю его ширину тележкой с пресловутыми "курицей или рыбой". Благо, что единственные, чье внимание они привлекают своим синхронным подрывом - это теснящиеся вместе со своим демоническим агрегатом стюардессы, пока весь состав команды, включая стафф, настолько глубоко дрочит свои телефоны, что их не отвлекли бы, по всей видимости, даже полыхающие за иллюминаторами двигатели. - Ну и как ты себе это представляешь? Как в первый раз, поплюем-подрочим? Так подрочить можно было прям там, пледик бы попросили один на двоих. - Женька вваливается в предсказуемо свободную туалетную комнату первым, подавая вновь полноценный в своей громкости и слегка недовольной скептичности голос лишь при щелкающем звуке захлопывающейся за Саней двери. - Нихуя, подрочить я и дома могу. Считать, что Саня настолько простой, как два пальца, как кажется на первый взгляд - ошибка, которая преследует Ермолина до сих пор. Пусть и уже гораздо реже, но он всё ещё успевает проебывать в своих чертогах разума информацию о том, что Саня может... Просто господи, думать. Не вообще, а вот прям... Думать. Точнее - что-то продумывать на перспективу, кроме тактики разыгрывания Инферно за террористов. Особенно - продумывать, сука, что-то связанное с сексом. Их сексом. Потому что при виде маленького тюбика с кремом для рук, который возникает прямиком из заднего сашкиного кармана, у него натурально падает челюсть. Мучительно знакомого тюбика, который долгое время бесхозно валялся в ванной е г о номера в отеле, потому что он оказался единственным, кому повезло на сломанный кондиционер в изначально выданном жилье, благодаря которому его ждало переселение в номер повышенной комфортности с потрясающей нумерацией 322 и всеми дохуя комфортными плюшками в придачу. - Ты, блять, реально прям ебаться здесь собрался? А ты меня вообще спросил, готов ли я своим очком рисковать на высоте десяти тысяч метров? Саня, конечно, не спрашивал. Но имел к этому весомые аргументы, потому что прекрасно знал, что для того, чтобы уломать Ермолина на любые свои желания, будет достаточно провернуть до боли знакомый и выверенный, как Швейцарские часы сценарий. Потому что когда Женька не успевает вовремя увернуться от шага навстречу, за которым следует горячий выдох в основание шеи и хриплый шёпот "Ну Жеееек", мажущий губами по выглядывающий из-за ворота футболки ключице, ему остаётся только собирать свои подкашивающиеся коленки, сглатывать в момент пересыхающей глоткой и укоризненно закатывать глаза. - Сука, Сань, ты такая сука, я, блядь, не заказывал раком мордой над толчком в десяти километрах над землёй стоять... - Нахуй раком, сюда ложись. - светящийся неминуемой победой Шурик отстраняется со скоростью отстрелившего от земли Ваньки-Встаньки, хлопая ладонью по неглубокой, но довольно длинной тумбе с врезанной в неё раковиной посередине. От иронично издевающейся над ним наивности где-то в переносице начинает нещадно чесаться. Он - беспросветный долбоеб. А Саня - красава, блядь. Красава, который успел продумать, нахуй, всё. - Ты ебанат? Ты мой рост видел? Хочешь, чтобы я с этой жердочки пезднулся и меня с самолёта следом за Степой на гипс увезли? Ладно, звучит как голимая отмазка. И в нём самом, на самом то деле, не два метра, и тумба не настолько крошечная, чтобы не уложить себя хотя бы до поясницы, пусть и согнутым в три погибели, и Саня не настолько физически пуська, чтобы не вывезти вес его жопы и ног на плечах в достаточной степени надёжности. Он только кажется... Компактным, а по факту, на самом деле, когда ему сильно надо - силенок вполне себе хватает и на то, чтобы вывезти и практически весь вес Ермолина на себе. По крайней мере, хватало, когда ему ебнуло поебаться стоя лицом к лицу, зажав Женьку между собой и стеной, об которую тот благополучно ссадил себе всю спину, которую потом сам же находчивый Шурик и мазал несколько дней подряд какой-то вонючей заживляющей дрянью. И именно по этой причине отмазку встречает исключительно скептичный взгляд и скривленные губы, с которыми Гуркин чуть наклоняется и вцепляется своими загребущими лапами в его обнаженные задравшимися шортами ляжки, не оставляя никаких вариантов, кроме как упереться локтями в уже подпирающую поясницу тумбу и отдаться на волю судьбы и Сани, ловко подхватывающего его ноги и даже слишком легко закидывающего их себе на плечи. - Я, блядь, обет безбрачия возьму, будешь Степу ебать, заебал. Благополучно избавляющий его от нижней половины шмоток Саня, не особо запаривающийся высоким эстетизмом и абсолютно удовлетворяющийся спущенными до середины покрытых редкими светлыми волосками голеней трусами, только заливается наглым ироничным смехом. - Я с тобой не в ЗАГС идти, а ебаться собираюсь, а Степу ты первый выебешь, если он меня снова лапать будет, ты, блядь, первый Отелло на деревне, кому ты пиздишь. И он абсолютно прав, это настолько слабый блеф, что даже говорить, в общем-то, стыдно. С учётом того, как он прямо перед камерами гавкал на того же Витю, когда тот лез со своей всратой аналитикой, бездумно наглаживая Гуркина по спине. Единственный, на кого до сих пор не срывало Женькину ревность - это, пожалуй, только его же тёзка, и то только по той причине, что его периодически по фану лапает сам Саня, пока Фролов, слишком быстро спаливший тесность их взаимоотношений, распускать руки и бесить собственнические начала капитана лично не рискует. - Всё, блять, давай уже, по быстрому только, пока нас никто не спалил нахуй, только жопу не порви. - Так ты определись, по-быстрому или жопу не порви. Так то звучит максимально логично. Но при всей своей подростковой грубости и выебистости в речах, любовник, прости господи, из Гуркина отнюдь не такой топорный, как может показаться, если его слушать, а не укладывать в горизонтальное положение. Ну или не очень горизонтальное. Он реально каким-то магическим образом умудряется материться как черт и разговаривать как пубертатный подросток, но при этом вести себя в условной постели максимально аккуратно. По крайней мере, с их самого первого раза, того, который был полноценным сексом, а не случайной пьяной дрочкой, Шурик так ни разу и не наносит ему психологических травм на тему анального секса, и вообще всё как-то происходит настолько легко и органично, что Женька и сам не замечает, как переходит из фазы "ещё вчера натурал" в фазу "да в жопу, в общем-то, тоже весьма приятно". Ну и кроме того, с учётом, что внезапный утренний влёт Дианы в его номер с камерой как раз в тот момент, когда в его постели храпел, развалившись абсолютно голой звёздочкой, Саня, абсолютно не стал препятствием к тому, чтобы повторять подобные эксперименты вплоть до вчерашнего дня... Вероятность порвать жопу в буквальном смысле объективно стремится к нулю. И сам Саня об этом тоже прекрасно помнит. Поэтому единственный дискомфорт, который испытывает Ермолин от первых, сходу двух пальцев, оказывающихся в его заднице - это блядский кран, врезающийся прямиком в поясницу, заставляя шипеть, уже менее разборчиво материться и прогибаться в спине так, что где-то под рёбрами нещадно хрустит, а пальцы внутри буквально втыкаются прямиком в самую нужную точку, вынуждая бесстыдно и совершенно не по-капитански скулить и поджимать пальцы на до сих пор упакованных в так и не снятые кроссовки ногах. В общем-то, дальше уже похуй. По крайней мере, у Женьки это почему-то работает именно так. Главное - первый раз почувствовать вместо... Не дискомфорта даже, скорее просто не отличающихся особой приятностью ощущений вот этот приятный зуд где-то внутри, от которого кровь резко устремляется в пах, причём даже не сколько в член, сколько куда-то ниже и глубже. Очень странное чувство, от которого в первый раз мир пусть и не перевернулся, но всё же слегка пошатнулся, удивляя расширениями горизонтов ощущений, которые можно испытывать в сексе. Немного психологически дикое в силу того, что оно на полном серьёзе провоцирует желание, прости господи, получить больше... Заполненности и характерного трения именно внутри, но, если отбросить все остатки ортодоксальных стереотипов - реально прикольное. Вот когда приходит оно - дальше уже реально становится поебать на все страхи порваться, хочется просто больше, во что бы то ни стало, причем как того самого больше физического, так и морального, касающегося скорее близости, проезжающегося по неотъемлемой, пусть и запрятанной глубоко внутри от чужих глаз сентиментальности. Той, которая в обычной жизни, за пределами постели порождает желание обниматься, прижиматься щекой к Сашкиному загривку, от которой голос мягчеет каждый раз, когда Шурик оказывается где-то под его руками, от которой в груди теплеет, когда тот засыпает в его постели, и далее по списку до неловкой бесконечности. - Давай уже, блять, похуй, не хрустальный. И без того отсиженные в бессменно неудобных самолётных креслах ноги затекают, и Женька подхватывает себя под колени, стягивая их с чужих плеч, прижимая к груди и заодно раскрывая бёдра шире. Это всё - какой-то пиздец. Экстремальная обстановка щекочет нервы, острые края раковины впиваются в нижние рёбра, густой крем для рук липнет, издавая жутко порнушные, шлепающие кожей об кожу звуки, едва Шурик наконец удостоверяется в том, что уже м о ж н о и оказывается внутри. А когда уже без всяких самоуверенных выебонов получает короткий кивок, который ещё приходится продышать прищемленными блядской мойкой рёбрами - ко всей потрясающей гамме ощущений добавляется ещё и бьющая по макушке с характерным мерзким стуком полка, в которую он въебывается затылком на каждом толчке, которыми Саня возит его по абсолютно не предназначенной для этого тумбе мойки. Это настолько же отвратительно неудобно, насколько охуенно ярко, как бы странно это ни звучало. Ебаный тактильно-когнитивный диссонанс, от которого в ушах начинает шуметь, а в яйцах гудеть слишком позорно быстро. А когда это самое гудение плавно перетекает в нестерпимый зуд, вынуждающий выпускать колени, чтобы обхватить член с вполне однозначными целями - уши закладывает к хуям окончательно. И это - самая дичайшая подстанова от организма, в которой не было бы ничего критичного, если бы не одно но. Но, которое встречает его совсем не тем взглядом, который он должен видеть на себе в т а к о й ситуации. Взглядом, хлопающим длинными чёрными ресницами, которые, то ли на радость, то ли наоборот на грядущий пиздец слишком знакомы. И исчезающим практически так же бесшумно, как и появившимся, потому что блядский звон в ушах перекрывает собой тихий скрип закрывающейся двери-гармошки. - ... Ты реально дверь не закрыл? Это настолько выбивает нахуй из всякого здравого смысла, что на онемевший язык не идёт даже мат. Походу, правда, не его одного, потому что пингует Шурика так, что буквы в слова он, в секунду сбледнувший до полной мимикрии под сероватые стены уборной, собирает секунд двадцать, не меньше. - Проебал, получается?... *** - Можно я её придушу в ночи как-нибудь на следующем лане? - Ты думаешь, она ещё тогда не поняла, что мы трахаемся? Ты влог видел, как она старательно нахуй пять минут снимала твой толчок, пока я одевался? Саня отходит от неловкости ситуации даже неприлично быстро. Пока Женьку нещадно потряхивает до самой посадки, каждая минута до которой тянется как ебаный час, а в затылке не отпускает фантомное жжение от надуманного взгляда с заднего ряда, которого на самом деле нет и в помине, Гуркин успевает радостно умять остывший обед, а к автобусу, везущему их в очередной проходной турецкий отель, ещё и где-то надыбать чипсы, которыми отвратительно расслабленно хрустит прямо над ухом. - Ты ее телегу видел, блять? - Чо, она ещё и снять успела? - Да, блять, и выложить напрямую через пацанов на сайбер. - где-то в глубине души на какую-то долю секунды Ермолин даже торжествует, когда наблюдает на слишком похуистичном лице нотку испуганного напряжения, которое, правда, длится слишком мало для того, чтобы его можно было счесть за компенсацию за моральный ущерб. - На, блять, смотри. Я к ней в канал больше нахуй не зайду, мне это будет в ночных кошмарах сниться. С экрана телефона, практически брошенного в наглую сытую морду на Саню смотрит кружочек. Совершенно безобидный кружочек с табличкой, на фоне которой слишком хорошо угадывается Та самая дверь. А на самой табличке - не менее безобидная картинка с пеленальным столиком, которая в контексте всех событий и... технических раскладок в процессе ассоциируется совсем, вот совсем не с заботливой мамой и её малышом. - Нууу... Да ладно тебе, прикольно ж было. - ...Ок, сначала я придушу тебя.