Холодная комната.

Я, испытывая боль, полз через трупы моих товарищей, лежащих гурьбой и плотно прижимавшихся к друг другу. Никто уже не дышал, никто не издавал звуки отсылающие на какие-то признаки жизни, поэтому не испытывая никакого угрызения совести, мои руки цеплялись за шинели холодных солдат и используя последние силы, дохлые ручонки заставляли меня подтягивать весь свой вес. Ног я не чувствовал уже как минуту и поэтому они ударялись об лица, лежащих молодых парней, пришедших на войну. Мне было все равно. Они ничего не почувствуют, а если бы что-нибудь да чувствовали, то скорее бы закрехтели, задыхаясь собственной кровью, чем бездыханно валялись на снегу. Я не искал себе оправдание, перелазя через всех этих студентов и мужчин преклонного возраста. Я давно перестал его себе искать, в особенности после того, как прочувствовал, что война жила в моей голове и была главной темой, которая начинала всплывать в мыслях, когда я наконец начинал тревзо думать и на какое-то время переставал трястись за свою жизнь. Я уже не отказывался от все своих мыслей за последние пять минут. Обычно, в моей привычке, было всех их фильтровать и отбирать самые надёжные. Самые пропитанные надёжной. На фронте я спасал сам себя, отбирая, словно на ферме, свои собственные мысли, но сейчас они лились потоком. Когда я лез по всем этим трупам, я совсем не задумывался о том, что теоретически топчу своим телом, своих же товарищей. Я оправдывал себя мыслями о том, что по мне потом будут ползти так же, как и я сейчас по всем ним. Весь этот поток мыслей беспрерывно лился из меня, останавливаясь на уровне рта, потому что проход был закрыт, а выйти все эти слова не могли. С моих губ только вырвался долгожданный вздох, когда спина коснулась снега. Точнее она не просто коснулась, она плюхнулась на снег и меня пронзила боль, отдающая от спины, куда видимо попала пуля. Я совсем не почувствовал боли когда в меня только выстрелили, даже не знаю почему, но судя по теориям выстраивающимся в голове, я его не чувствовал от страха и андренолина поступающего к сердцу. Я раскинулся в позе некой звёзды, а мои глаза устремились на серое небо. На лицо мне хлопьями падал снег. Только сейчас я почувствовал, как холодно моим пальцам, которые полностью были погружены в сугроб, на котором я лежал. У меня совсем не осталось сил, вытаскивать свои руку и прижимать к груди, что бы скорее согреть их. Через пару секунд я наконец почувствовал боль в спине. Она была жгучей. Ощущение будто разбил коленку, падая с велосипеда, только это все в десять раз больнее. Внутреннему мне, что был ещё на грани от ребенка до подростка, такую боль было воспринять и осознать легче. В эти минуты все мои три части отделились. Тело, все ещё детская душа, и где-то, натренированный армейской дисциплиной, разум. Один диктовал какие-то мысли. Видимо что-то из разряда самосохранения, вторая тряслась, пыталась понять, что происходит, а тело вообще умирало от потери крови, растекающейся под мной. С самого начала подросткового возраста я ненавидел зиму и снег. Я не любил новый год, я не любил эту темноту окутывающую меня с ног до головы. Все эти рождественские, красно-зеленые цвета на улице, совсем не ассоциировались с зимой. Для меня ночь, темный лес, холод пробирающиейся под ногтевую пластину, был намного ближе, чем что-либо другое. Я привык, что каждую зиму я страдал. Помню, как лет так в 13, тащился в зиму я по какой-то улице. Был ужасный мороз, но самое главное, что я был безумно расстроен. Трудно вспомнить почему именно, но судя по всему от всей этой грустной атмосферы, я и разлюбил зиму. Ещё я отлично помню, как свернувшись калачиком на холодной постели, снова ночью, мои глаза были подняты в сторону окна. Летом, я снимал в деревне, в тайне от родителей, шторы, а зимой забывал их вешать назад. Поэтому, я прижав к себе коленки, глядел в это окно. Я не любил смотреть в ту сторону, но все равно смотрел, потому что не было выхода, иначе бы я умер оттого что мои мысли бы загрызли меня. Мой живот выворачивало, как сейчас от пули, но тогда я был подростком, что страдал, потому что ушел какой-то там близкий человек, который сейчас уже и не был близким. Я всем телом ощущал, то каким холодным было мое одеяло и подушка, а про себя перебирал все мысли, которые преследовали меня в последнее время. Я ненавидел с ними сталкиваться, но вся эта унылая обстановка наталкивала всего меня на это. В комнате была полная темнота, на улице была та же самая картина, но какие-то проблески луны освещали мою кровать. Мне становилось так плохо от всего этого, мне так хотелось сбежать в теплые воспоминания и теплое помещение, мне так хотелось раствориться в этой зимней, холодной темноте, что единственным моим светом была она. Я представлял, как прижимаю ее руку к себе, а сам лежу на ее коленях, прижавшись щекой к шелковому платью, а затем вдыхаю ее аромат. Она всегда пахла кофе, я хоть и ненавидел кофе и в детстве отказывался от конфет с эти вкусом, все равно с приятной теплотой в сердце, дышал ею. Я представлял как ее длинные пальцы касаются моих волос, а потом начинают гладить меня по голове, словно я ребенок, который нуждался в утешение. Хотя наверное так и было. Мне нравилось представлять, что она рядом, хотя она всегда находилась в тысячи километрах от меня. Сейчас, лежа и вспоминая это все, я вновь представил, что она рядом. Я всегда лишь представлял ее, потому что писем не получал уже с сорок второго года. Немцы ещё пару раз бомбили Лондон, но все эти новости доходили до меня с опозданием, поэтому мне оставалось надеяться, что с ней все хорошо. Может она сменила свое местожительство, может на время переехала к родителям. Я не знал, что представить, потому что уже не было смысла. Боль в спине становилась с каждой секундой все сильнее и сильнее, а вдохнуть кислород казалось невыполнимой задачей. Вдруг я почувствовал, как кто-то коснулся моей руки. Моя голова с трудом повернулась в ту сторону. Увидев ее, мои глаза не стали в пять раз больше, потому что у меня уже не было на это сил. Я понял, что из-за недостатка кислорода, начинаю сходить с ума и начинают мерещиться галлюцинации. Кажется на эту мысль меня навела часть "разум", которая была подготовлена армейской дисциплиной. Плевать, пускай так рассуждает. По-моему эта часть подготавливает меня к смерти. Мои глаза все ещё смотрели на нее, лежащую около меня. Мне показалось, что она гладит мои пальцы, которые уже несколько минут лежат в ледяном снеге. Она была похожа на огонек, который я представлял, прижавшись телом к холодной кровати. Она выглядела точно так, какой я ее запомнил в тридцать девятом. На губах вдруг странным образом рассплылась кривая улыбка. Так я выражал благодарность ей, за то что в последии минуты жизни, она хоть и в виде галлюцинации, но была со мной. Она вообще всегда была со мной. Она улыбнулась мне ответ, но как обычно, своей красивой и элегантной улыбкой. От нее исходило тепло, которое всегда согревало меня. Почему-то сейчас мне казалось, что я всегда признавался ей в любви с какой-то неискренностью. Перед концом мне очень сильно захотелось исправится. Губы с трудом разомкнулись, а по уголку рта потекла струя алой крови. Я почувствовал, как начинаю окончательно захлёбываться. С последних сил мне удалось произнести: — Я..люблю..тебя, - давясь, сказал я и чувствуя, словно я лежу сейчас в своей холодной комнате. Глаза начали закрываться, а остаток своего времени я старался не отрывать взгляд от нее. Спустя столько времени она была так близка ко мне, что мне хотелось собрать все свои последние силы и бросится к ней, что бы положить голову ей на грудь и слушать ее стук сердце, надеясь, что он защитит меня от смерти стоящей в пару сантиметрах от меня. Мне показалось, что моя улыбка поблекла, а она стала размываться на фоне белого снега. Я старался из-за всех сил не закрыть глаз, но мои веки сами с тяжестью начали закрываться и вскоре сомкнулись. Я до последнего видел её перед собой, я чувствовал ее взгляд даже после того, как что-то темное стало окутывать меня и утягивать на глубину какого-то глубокого озера. Наверное это было мое замёрзшее озеро, недалеко от моего холодного домика, с моей холодной комнатой внутри.