Как солнце

— Нет, это уже слишком, — не удерживается от словесного возмущения Дима, лицезрея прямо на своём столе очередной дорогой презент: просто огромных размеров букет из королевских гортензий. Пышные, и в то же время нежные, словно воздушные соцветия голубоватого, белого и светло-розового оттенков украшают его рабочее место. И, надо сказать, смотрятся изумительно в своей небанальной красоте. Такое чудо выбросить исключительно жалко. Впрочем как и всё, что было до. А было — много. Букеты, коробки эксклюзивных шоколадных конфет, даже украшения, среди которых были и часы, и цепочки, и мужские браслеты. Все — самое роскошное и неизменно импортное. Подстать Хольтовскому размаху и стилю. Хотя Дима такое и не носит вовсе. Не по участку же в этом во всем щеголять? Дима устало вздыхает. Уже которые цветы на этой неделе? Четвёртые, кажется. Весь отдел итак смеётся, а из-за этой громадины ему опять вагон подколов выслушивать от коллег! Один другого хуже. И ведь даже не скажешь от кого всё это — кто поверит-то? Еще больше на смех поднимут. Пусть лучше и дальше думают, что это чья-то шутка. Дубину не остается ничего иного, как отодвинуть подарок немного в сторону, чтобы не занимал все рабочее пространство (хотя эта задача едва ли выполнима с такой то махиной) и попытаться сосредоточиться на материалах текущего дела. Однако ненавязчивый медовый запах от цветов (надо отдать должное, вовсе не неприятный) то и дело отвлекает от работы, заставляя мыслями возвращаться к отправителю сия великолепия. Как же быть с этим Хольтом? Может, рано или поздно ему надоест, и он сам перестанет? Через нескольких дней приходит еще один подарок: на этот раз не букет, а неожиданно — рубашка. Обыкновенная белая, но дорогая, из кашемира, люксового неотечественного бренда. А вместе с ней записка: приглашение в ресторан «N» на такой-то улице, естественно, один из самых элитных в городе. Да, Хольт тот еще нарцисс и любитель широких жестов. Дима сначала думает отказать, но после, взвесив все еще раз, решается. Он пойдет, скажет всё, что думает и, наконец, прекратит всю эту ерунду. Итак, после работы Дима, хотя и немного уставший, но всё-таки приезжает на нужное место. Надев подаренную рубашку. А еще наскоро умывшись и побрившись. Почему — сам даже не знает. Ведь он всего-то хочет все объяснить. Подходя к дверям, Дима не уверен, что напрягает его больше: мужчина широкой комплекции с седыми усами и бородой, стоявший у входа, или весь пышный лоск заведения, как внутри, так и снаружи. — Проследуйте за мной. Господин ван дер Хольт ждет вас, — хмуро проговаривает упомянутый субъект, отмеревший ровно в тот момент, когда Дима оказывается напротив него. Дима вздрагивает, едва не подпрыгивая на месте, теряется еще больше, но тем не менее отвести себя позволяет. Вскоре он видит Хольта, сидящего за дальним столиком. Одет владелец компании в шикарный темно-синий костюм, что выглядит на нем просто великолепно. — Дмитрий, — раздается бархатисто с сильно выраженным иностранным произношением, — я так рад, что вы всё-таки пришли. — Здравствуйте, — скромно обращается не придумавший лучшего приветствия Дима, подойдя к столику. — Спасибо, Отто, — коротко благодарит Хольт. Приведший его сюда мужчина едва заметно кивает и молча удаляется. Дима все еще мнется, не решаясь сесть. — Присаживайтесь, — приглашает жестом руки Хольт, — предполагаю, голодны после работы? — Я… — Дима садится и хочет сказать, что есть совсем не хочет, но живот его думает иначе. Он действительно очень сильно проголодался за долгий рабочий день, во рту ни крошки практически с самого утра, — по правде говоря, очень. Сегодня было так много дел, что пришлось даже обед пропустить. Услышав это простодушное Димино признание, Хольт мгновенно подзывает ближайшего официанта и делает заказ. — Надеюсь, вы не очень против, что я решил доверить вас своему выбору, — несколько виновато проговаривает Хольт, когда официант уходит. Дима отрицательно мотает головой. — Goed. Официант, будто бы только что ушедший, возвращается снова уже через несколько секунд. Услужливо разливает по бокалам белое вино и снова удаляется. Так, чем раньше он все скажет, тем лучше. — Господин Хольт, зачем все это? — выпаливает Дима, решившись, когда они вновь остаются наедине. — Что вы имеете в виду, Дмитрий? — Ну… всё. Подарки, приглашение в ресторан… я вам для чего-то нужен? Чтобы мог рассказать, какие из наших сотрудников менее компетентны, а значит их можно уволить и заменить вашими дронами, да? — Вы обижаете меня такими мыслями, Дмитрий. Внедрение моих технологий в сферу вашей деятельности здесь совсем не причём. — Тогда я не понимаю. — Я могу говорить с вами откровенно? — спрашивает Хольт и, когда Дима кивает, продолжает. — Вы мне понравились. Это единственная причина. Впрочем я думаю, вы и сами догадались. — Нра…нравлюсь? — глупо переспрашивает Дима, невольно краснея. — Дима, — неожиданно неформально обращается Хольт и спрашивает уже каким-то другим, более осторожным тоном, — вам так неприятно моё внимание? — Нет-нет, вовсе нет, просто… — Говорите. Я прошу. — Такой как я… ну, вы понимаете… — Ах, так дело в этом? Дмитрий, вы — прекрасный человек. Ваша отвага, благодушие, верность делу и неподкупность. Искренность. Это меня и привлекло в вас. Поверьте, за свою жизнь я пересекся со многими людьми, и все они были далеки от всех этих понятий. Сам я далек на самом деле. Особенно в сравнении с вами. И если бы такой человек как вы, нашли бы интересным и меня, то я был бы несказанно этому рад. Поэтому, все, чего я сейчас хочу, это попросить вас ответить на один мой вопрос: я вас привлекаю? Хотя бы сколько-нибудь. Если нет, и все мои… презенты лишь стесняют вас, я не стану настаивать. Дима теряется. Он действительно не знает, как ответить. Слова Хольта оказываются поразительно откровенными и искренними. В них не скрывается ничего, кроме надежды на ответную симпатию и обыкновенного уважения. Никакого подвоха или злого умысла запудрить мозги образцовому работнику в интересах «HOLT International», которых Дима ожидал поначалу. Теперь же от своих первоначальных подозрений ему почему-то становится ужасно стыдно, почти неловко. Хольт продолжает смотреть на него, внимательно, выжидающе, чуть склонив голову набок, словно смотрит на что-то его сильно интересующее. Дима забывает о том, что первоначально планировал сказать. Он вообще не знает, что сказать. Сначала решает, что самое верное и безопасное — соврать, только вот сам себя не обманешь. Не обманешь собственное сердце, что стало учащённо биться, стоило ему войти в зал ресторана и увидеть Хольта: одетого с иголочки, слишком красивого, ждущего его. То, как радостно блеснули чужие глаза при виде его. Как внимательно смотрел Хольт на него все это время и продолжает смотреть сейчас. Дима, даже удивительно для себя, думает слишком долго, и Хольт, так и не дождавшись какого-либо ответа, вздыхает, почти печально. Откидывается на стуле, на несколько мгновений прикрывает глаза, потом открывает и говорит, но словно бы фальшиво: — Как я вижу, вам трудно дать ответ. Что ж, я понимаю. Наверное, понимаю… Полагаю, я ошибся, надеясь на что-то. Думаю, теперь мне стоит откланяться и, наконец, оставить вас в покое, вместо того, чтобы стеснять вас своими ненужными подарками, когда вы при исполнении. Хольт встает со своего места и, по-видимо, уже собирается уйти, но Дима успевает вовремя остановить его. — Господин Хольт, подождите, — Дима, торопливо соскочивший со своего места, рефлекторно хватает Хольта за запястье, но айкает. При контакте, даже через одежду, его ощутимо бьёт разрядом тока. Хольт поворачивается к нему, мгновенно меняясь в лице: грусть заменяется неподдельным волнением. — Ах, het spijt me, het spijt me. Могу я? Дима не понимает ни языка, ни о том, о чем его просят, но машинально кивает. Тон Хольта до странного обеспокоенный. Лечить тоже что ли умеет? Нет, такими способностями Хольт не обладает. Но кое-что все-таки может. И затем происходит то, чего Дима явно совсем не ожидал: Август с подчеркнутой осторожностью берет его ладонь в свою, несколько мгновений осторожно поглаживает большим пальцем, после чего медленно подносит к губам и, глядя в глаза, оставляет очень нежный поцелуй на том месте, где Дима получил невидимый ожог. Жест красивый, галантный, до смешного старомодный. Дима так весь и замирает, беспомощно заливаясь краской как подросток. На людях еще же! Мурашки бегут по коже в том месте, где кожи касаются сухие, горячие губы, как будто тоже наэлектризованные. — Простите меня, — второй раз извиняется Хольт, просто опуская руку Димы. — Это случается. Обычно, когда я испытываю сильные эмоции. Особенно отрицательные. — Отрицательные? — неловко переспрашивает Дима, вдруг чувствуя себя странно виноватым перед Августом, хотя явной причины на то нет. — Да. Они накапливаются в виде сильного мышечного напряжения вместе с электрическим зарядом титанового экзоскелета, встроенного в мой позвоночник. А потом находят выход с ним. — А какие, например? — Дима не будет Димой, если не утолит собственное любопытство. — Разные. Гнев. Злоба. Несмирение с неудачей. Страх отказа. Боязнь одиночества. Отказа? Боязнь одиночества? Неужели Хольт мог действительно… а он… — Господин Хольт, стойте, я… ваш вопрос… я просто растерялся и не смог сразу ответить… — Да, Дмитрий? — Диме кажется, что глаза Августа снова загораются прежней надеждой. — Я все еще не уверен, просто в это так трудно поверить, что я и… такой человек как вы… больше на розыгрыш похоже. Не поймите меня неправильно, но ведь… Пока Дима пытается облечь в слова все, что чувствует, чего и сам толком понять не может, Хольт помогает: делает шаг вперёд и склоняется ниже, будто от нетерпения услышать желанный ответ. Дима ощущает себя пойманным в лапки кошки воробушком. Хольт склоняется еще ниже, замирает в нескольких сантиметрах от Диминых губ. Смотрит с желанием и одновременно как-то… очень ласково. Дима рефлекторно сглатывает, уже бросивший всякую попытку сформулировать свои мысли и чётко разобрать в том, что испытывает от близости Хольта. — Господин Хольт, я… — Что-то не так, Дмитрий? — Нет, но… это же общественное место! Люди смотрят, — тихо напоминает Дима. Хольт медленно переводит взгляд на пространство поверх Диминой головы. Несколько посетителей и правда с любопытством косятся на них, но, заметив его, тут же опускают взгляды обратно в свои тарелки. Хольт едва заметно ухмыляется. — И правда. Прошу меня извинить, — спохватывается Хольт и выпрямляется во весь свой внушительный рост. — Не хотите поехать ко мне в отель? Я мог бы устроить вам потрясающую экскурсию. — Сей… сейчас? — Дмитрий, вы меня боитесь? — прямо спрашивает Хольт. — Нет, — Дима отвечает не сразу. — Тогда есть что-то, что вас смущает в моем предложении? Дима думает ровно две секунды. — Ничего. — Тогда я прошу вас. Нет, настаиваю. Поедем со мной. Я обещаю, что не сделаю ни малейшей вещи из тех, которые могли бы вам не понравиться. Август глядит на него до того искренне, с такой горячей надеждой, кажется, безо всякого дурного умысла, что Дима просто не в состоянии отказать. Не такому важному человеку, как Хольт. Не тогда, когда кто-то смотрит на него вот так. И Дима, едва слыша самого себя, отвечает: — Да. Я хочу. И они действительно отправляются в отель, в котором остановился Хольт. Правда сначала Хольт все-таки настаивает на том, чтобы они съели ужин.

***

— А у вас тут весьма уютно. И мило. А я всегда думал, что у миллиардеров обычно… — комментирует Дима, оглядывая богатую, но не столь вывернутую, какую он ожидал, спальню огроменного номера, и, прежде чем успевает договорить, крепкая напряженная грудь прижимается к его спине, а большие и сильные руки обнимают сзади, ловя в плотное кольцо. — Ди-ма, — звучит ломано, с нескрываемым желанием, а потом шепотом, — теперь попался. Дима замирает. Больше от волнения и ощутимого напряжения между ними, чем от испуга. — Господин Хольт… — Просто Август, — горячий шёпот обдает его ухо, Хольт, прикрыв глаза, медленно ведет кончиком носа по его макушке. Волосы электризуются. — Гос… — Август, — очень мягко просит Хольт. — Пожалуйста, Ди’ма, просто Август. Всякие формальности и сдержанность, которых вынужден был придерживаться Хольт на людях, исчезают. — Август… — послушно повторяет Дима, но больше ничего сказать не успевает: его лицо мягко поворачивают за подбородок вбок и целуют в губы, сразу же увлекая в чувственный поцелуй. Дима обнаруживает, что совсем не сопротивляется, не хочет вырываться и бежать. Наоборот — даже пытается отвечать, но движения губ Хольта, слишком уверенные и подчиняющие, почти не дают этого делать, что, кажется, понимает и сам Август. Он немного сбавляет напор, ненадолго передаёт инициативу ему. И Дима уже сам с наслаждением сминает Хольтовы губы, едва веря в собственную дерзость. Неужели алкоголь так подействовал? Но он ведь выпил то совсем ничего! Хольт самодовольно ухмыляется в поцелуй, ловким движением разворачивает Дубина к себе и, обхватив его голову обеими ладонями, целует. Еще пылче, ярче, чем до этого. Раздвигает чужие губы, проскальзывает в рот, сталкивая их языки. Дима стонет в поцелуй от неожиданности и интенсивности контакта, сам удивляясь, что может издавать такие звуки. Диме становится стыдно и жарко, его щеки полыхают. Хольта такая реакция только прельщает. Август скользит ладонями к его талии, постепенно теснит к широкой кровати, при этом не прекращая целовать. Мягко укладывает на собственную постель. Ненадолго горячее тепло ладоней и губ Хольта пропадает, и Дима почти тоскует по этой потере, делается как будто холодно и одиноко. Однако скоро тело Хольта вновь накрывает его, большое, мощное и теперь — полностью оголенное, не считая нижнего белья. Август наклоняется и снова целует его в губы. Дима, с детства движимый любопытством, осмеливается воспользоваться возможностью, и заводит руку за спину Хольта, легонько касается выпирающих титановых «позвонков». Знает, что можно. Электричество тотчас ударяет кончики пальцев искорками, но Дима уже почти не пугается. Хольт дрожит, даже отрывается от его губ, прикрывает на несколько мгновений глаза, пока Дима пересчитывает каждый позвонок, а затем мягко гладит шрамированную кожу рядом. Любуется реакцией Хольта, прикрывшего глаза и почти замурчавшего. Все это так необычно. Волнующе. Волшебно почти. Особенно осознание, что именно его прикосновения — причина. Однако вскоре Хольт, по-видимому решает, что невинного изучения особенностей его тела достаточно. Он мягко отстраняет его руки, отводит в стороны и хватается за его запястья. Смотрит пристально. Глаза Хольта тёмные, с плещущимся в них желанием. Хольт точно застывшая пантера, готовящаяся к прыжку. Дима почти слышит, как лихорадочно бьётся собственное сердце в груди — вот-вот да выскочит. Всё это кажется почти нереальным — лежать вот так, накрытым жаром такого большого, сильного и красивого тела самого Ван дер Хольта. Это ошеломительно. Возбуждающе. А еще немножко да страшно. Оказаться буквально в руках такого известного и могущественного человека, который практически одной молнией заряда может убить его, да даже собственными руками. Но Дима от чего-то знает, что Хольт никогда этого не сделает. Он сам закроет его от любой угрозы, если понадобится. И от этой мысли щемит в груди. Хольт наклоняется и чувственно целует его в шею. С губ Димы срывается несдержанный стон. Ему становится преужасно стыдно за него. Но, черт возьми, это слишком приятно. И это "приятно" пересиливает любое "стыдно". Хольт щедр на ласки. Он вылизывает его кожу языком, легонько покусывает, зацеловывает, будто дорвавшийся до заветного. Незаметно расстегивает пуговицы на его рубашке одной рукой. — Август… — роняет Дима и удивленно и умоляюще, когда Август скользит ладонями вниз, широко оглаживает его грудь через распахнутую ткань рубашки. Хольт отрывается от Диминой шеи, чувственно оглаживает его худые бока, чуть отодвигается назад и, чуть подождав, рывком подтягивает полицейского к себе. Дима охает. Губы Хольта растягиваются в ухмылке. — Heel mooi… Август наклоняется и начинает громко, мокро выцеловывать его кожу, кое-где неровную, с блеклыми шрамами после неудачных тренировок и заданий. Когда ласкает горячим языком соски, Дима стонет совсем уже откровенно, и Хольт не выдерживает: пускается быстрой дорожкой поцелуев вниз, останавливается на линии брюк. — Приподнимись, — просит он, и Дима, уже болезненно возбужденный и одурманенный близостью и вниманием Хольта, выполняет просьбу. Хольт осторожно приспускает с него брюки с бельём, на котором уже отчётливо выделяется мокрое пятно. Дима чувствует, видит, знает, какой потребностью горит Август, насколько напряжен из-за всех эмоций, что бушуют внутри. После Хольт проделывает тоже самое с собой. Затем Август снова перемещается наверх, быстро целует в губы, а после отстраняется, пристраивается удобнее. Дима распахивает полуприкрытые до этого глаза, совсем позабывший об этой части. — Август, у меня… Хольт мгновенно вскидывает на него глаза, замирает. Дима краснеет, не уверенный, как правильнее сказать, что с мужчинами не спал никогда. — Не волнуйся, Дим, — мягко проговаривает Хольт. — Я не буду сегодня входить. Дима мгновенно успокаивается. Хольт снова закрывает его своим телом, так, что их уже болезненно-твердые члены соприкасаются, и Дима сдавленно стонет. Хольт начинает медленно потираться своим членом о его, экспериментально двигая мощным тазом вперёд-назад. Трение идеальное. Такое нужное. Сладкое. Сводящее с ума. Дима издает очередной стон и закрывает глаза, уже почти не в силах смотреть на идеального Августа над ним. Ему хорошо и жарко. Тело покрывается потом, на лице застывают бусинки испарины, которые Хольт слизывает и сцеловывает с его лица, пока Дима цепляется пальцами о его взмокшие твердые плечи. Напряженные. Хольт изо всех сил сдерживает себя, чтобы не навредить из-за своей особенности. — Август, я сейчас… Импровизированные толчки Хольта становятся все быстрее, интенсивнее, и когда Август берет в свою ладонь оба их члена, Дима не выдерживает: с громким криком кончает, выплескиваясь на свой же и чужой живот. Хольт кончает следом с утробным рыком. Оргазм сильный, едва не сбрасывает заряд электричества. Дима даже толком не успевает понять, что происходит: замечает промелькнувшие с треском ярчайшие росчерки молний, что синими змейками пробегают по спине Хольта, но потом так же быстро исчезают со странным треском, словно им так и не дали убежать. От рефлекторного страха закрывает глаза. — Испугался? — с лёгкой усмешкой спрашивает Хольт, все еще восстанавливая дыхание, когда волны удовольствия отпускают. Разгоряченный и взлохмаченный. И из-за этого еще более красивый. Неземной какой-то. — Да, — отвечает Дима честно, все еще перепуганный после увиденного и честно испугавшийся за них обоих. — Я бы себе не простил. Дима чувствует горячее дыхание на своём лице, как мягкие губы успокаивающе, с нежностью целуют его куда-то в уголок губ, потом в обе щеки, нос, лоб… Словно сам Хольт проверяет таким образом, что с ним все в порядке, что обошлось. — Как у тебя получилось? — Думал о тебе. Что больше всего на свете не хочу причинить тебе боль. Мысленно умолял механизм присмиреть и сдержать напряжение. Jezus, я так боялся, что не выйдет. На мгновение подумал, что- Дима тянется и уже сам целует взволнованного Хольта в губы, не давая договорить. — Знаешь, я ужасно рад, что твоя тактика сработала, и я все еще живой. Хольт опускает голову и глухо, по-настоящему смеется, своим смехом снимая оставшийся испуг с них обоих. — Ди’ма, je bent geweldig. — Но я все еще не понимаю, ты же говорил только про отрицательные эмоции. — Слишком сильные положительные оказывают такой же эффект. Просто я редко их испытываю. Особенно… настолько яркие. Это всё ты, mijn engel. Дима ощущает, как тепло колет щеки. Он не знает голландского, но, кажется, больше это не проблема, чтобы понимать смысл всех обращений Хольта. К которым так легко привыкнуть. — Но всё-таки в следующий раз нам нужно быть осторожнее, — проговаривает Дима, все еще немного смущенный, а когда на губах Хольта растягивается радостная улыбка, запоздало понимает, что только что ляпнул. — Ой, то есть…я хотел сказать… — В следующий раз, — повторяет Хольт как обещание и тянется, чтобы поцеловать Диму в еще горячую щеку. — Пойдем. Покажу ванные. У меня их несколько.

***

— Август, можно тебя спросить? — задаёт вопрос Дима, когда они лежат в постели. Хольт крепко обнимает его со спины, поигрывая пальцами одной руки с его, и Диме кажется, будто бы он в настоящем убежище. Надёжном и уютном. В объятиях Хольта невероятно спокойно, тепло и безопасно. — Ja, mijn liefste? — Знаю, я уже спрашивал, но почему всё-таки я? Не какой-нибудь Гром там, например… Он сильный, крутой, настоящий герой, всеобщий любимчик… А я… всего лишь Дима Дубин. — Не принижай себя, schatje, ты самое прекрасное создание из всех, что я когда-либо встречал в своей жизни. Самое светлое. И теплое. Als de zon. — Что? — Как солнце, — переводит Август и тут же просит, — повернись. Дима разворачивается. Август берет его ладонь, с нежностью целует тыльную сторону, а после театрально прижимает к своему сердцу, накрыв своей, большой и теплой. — Я какое-то время наблюдал за тобой. Попросил Отто найти о тебе информацию. Не волнуйся, я не ставил прослушку или что-то подобное, однако ты вправе сердиться на меня и за это. Я просто не мог иначе. И, если быть честным… Боялся сам. Не знал, как к тебе правильнее подступиться, что тебе понравится, а что нет. Ведь такой человек как ты заслуживает достойного к себе отношения. От того, что слышал и видел своими глазами, я достаточно быстро понял, что внутри ты очень храбрый и сильный. Добрый и бескорыстный. Отличный сотрудник. Верный друг. И даже если ты сам в себя не веришь, я сделаю все, чтобы ты поверил. Увидел себя моими глазами. Сегодня я не хотел так спешить, но, наконец, заполучив тебя, не удержался. Прости меня, Дим. Я, вероятно, правда виноват перед тобой. Я правда не планировал так торопить события. Особенно в отношении такого человека, как ты. Но как только увидел тебя там, в ресторане, в моей подаренной рубашке, позабыл обо всем на свете. Больше ни о чем не мог думать. Ты не отвечал на мои подарки, и я уже почти решил, что зря пытаюсь. — Август, ты ни в чем не виноват. Нисколько. Это я дураком был. И прости, что про подарки так твои сказал. Они мне все понравились. Правда. Спасибо. И за…сегодня. За всё сегодня. — Я очень рад, — Август все еще держит ладонь Димы у своей груди, рассеянно водит по пальцам. — Знаешь, мне кажется, что только с тобой, я могу быть собой. Это так странно. Ты ведь останешься со мной? Дима не может поверить, как мог так ошибаться в отношении Хольта с самого начала. Теперь же сомнений не остается. Дима думает, что никогда так быстро ни в кого не влюблялся. — Я…я бы хотел. Только если это не помешает моей работе, конечно, ты ведь понимаешь, Гром без меня совсем пропадет. Дай Бог одно дело за месяц раскроет. Хольт несколько секунд молчит, а после смеётся. Совсем так искреннее. Счастливо. Дима чувствует, как сильные руки прижимают его еще ближе, обнимают крепче, и ему кажется, что он ощущает электричество, которое невидимыми, тёплыми всполохами неопасно пробегает между ними, будто согревает, связывает. — Je bent een schatje, — говорит Хольт с нежностью. — Не волнуйся, не помешает. Я буду красть тебя только не в рабочее время и по выходным. Ты не против? — Совсем не против. Дима с наслаждением утыкается в теплую грудь Хольта, чувствует, как чужие губы целуют его в макушку, и думает, что как в этих сильных руках нигде и не с кем не ощущал себя настолько спокойно. Знает, что и Хольт — тоже. И от мысли, что кто-то может быть таким счастливым рядом с ним, внутри теплеет. — Доброй ночи, mijn engel. — Доброй ночи… Август. И пусть, возможно, они немного поспешили, но Дима ни капельки об этом не жалеет. Лишь о том, что так долго сомневался, не верил. Но теперь он знает, что всё было нужно и правильно, так, как получилось. И впереди — еще много. Дима никогда за свою жизнь не думал, что влюбиться можно так легко.