Тремор

Ножницы лежат в руке, направленные лезвием в пол, как ржавый топор в руке палача перед казнью. Оба инструменты приносят и пользу, и боль; и оба оставляют те раны, которые заживают — не лечатся — либо со временем, либо никогда. Взгляд падает перед ним на раковину, где лежит клинок в ножнах, подаренный ему Ягой-сенсеем на первом курсе. Тогда он не мог контролировать свою технику, так как сейчас, поэтому приходилось заменять проклятья на оружие, чтоб справится с миссиями. Клинок уже не нужен, но лежит здесь, как подарок — напоминание самому себе того, с чего все начиналось и какой же наивный взгляд у него был тогда на мир шаманов, неизвестный ему мир, полных глубинных тайн и пороков. Он смотрел в треснутое зеркало и видел в этих обломках разного себя. На него в ответ смотрели глаза — детские, невинные, никогда не видевших смерти близких; молодые с нескатившимися по щекам слезами, уже почувствовавшие боль и тошнотворный вкус проклятий; и его собственные, нынешние усталые глаза — те, что больше не светились надеждой; те, что погасли давным давно, когда титул «Сильнейших» начал разделять один. Чувство ностальгии настигло его также внезапно, как и боль от ладони — он не осознал, что сжал холодный металл в руке так сильно — и пустоты в груди. Пропасти, что вечно росла и росла, пока не поглотила его полностью, и сейчас проявлялась в его глазах, двух бездонных темных колодцах. Выбор остановился на ножницах, не хотелось бы портить старый подарок грязным действием. Взяв их поудобнее, он посмотрел в зеркало, надеясь срезать локон ровно до ушей. Внезапно рука дрогнула, и ножницы упали вместе с кривым неряшливым пучком волос. На глазах появились слёзы. Сугуру ненавидел плакать, потому что никогда не мог понять до конца почему он плачет; потому что никогда не мог остановить поток горьких солёных слез сам. Сомнения и желание остановиться заставило Сугуру плакать сильнее, но холодные ладони ненависти к нынешнему себе заставили его приподнять ножницы с пола и продолжить начатое. Он чувстовал как эта ненависть выползала из теней полутемной комнаты, чувствовал как она становилась за его спиной, чувствовал её холодное дыхание затылком и то, как мерзко оно улыбалось ему в зеркале с его детскими прищуренными глазами. Локоны волос продолжали падать на плитку ванной будто бы в замедленной съемке. Руки неимоверно дрожали, но слушались и продолжали резать. Предпоследний пучок упал на пол, и теперь единственное, что осталось целым — это последняя прядь на лбу. Он удерживал волосы левой рукой, пока правой подставлял инструмент. Это конец — последнее действие акта трагедии в театре; последнее действие, благодаря которому шепот ненависти и проклятий в голове затихнет; последний рывок. Последни- — Сугуру, что ты делаешь, — он слышит сзади заспанный близкий ему голос, и все затихает. *Всё затихло* - с коротким облегчением подумал он, но слёзы продолжают литься из его глазниц, и он наконец-то поворачивается заплаканным лицом к Сатору. — О ужас, с тобой все в порядке? Что случилось, Сугуру? — ноги уже не держали парня, он почти упал голыми коленями на холодный пол, но теплые родные ему руки поймали его раньше и поместили в крепкие обьятья. Сатору был здесь, рядом с ним, сидел и не отпускал его. Его родной любимый Сатору был здесь с ним в его самые темные моменты, когда он сидел на дне и уже не мог выбраться из тьмы. Его путеводная звезда. Его один и единственный — Сатору. Он чувствовал на щеках чужие губы. Сатору утешительно целовал его по мокрым дорожкам горячих слез, потом скулы, подбородок, закрытые веки, лоб и затылок, касался неровно отрезанных прядей волос и не отпускал, ни разу не смягчив хватку на дрожащем его теле. Он сидел в его обьятьях и чувствовал тепло, чувствовал заботу, чувствовал любовь; чувствовал как теневой демон из ненависти отступает обратно в тьму, и как смолкают голоса проклятий. Его уши наполнены нежными и чуткими утешениями его возлюбленного. Рано или поздно это повториться, как заедлая пластинка, даже с трещиной она продолжит играть, вероятнее всего в его момент слабости, страха и сомнений, но тогда он будет не один, ведь Сатору будет рядом, ведь будет Сатору с ним.

***

— Всё настолько плохо, — интересуется Сёко, у неё четкий и непрерывающийся на частые зевки, в отличии от Сатору, голос. Он даже не знает к счастью это или к сожалению. Вместо дополнительных и неподходящих размышлений о её бессонницах, он поворачивает камеру и показывает ей новую «стрижку» своего парня. Сёко резко замолкает, и Сатору понимает, что она уже осознала, что случилось. Что было к месту: ни он, ни Сугуру сейчас не были в состоянии обьяснить случившееся этой ночью. Они оба молчат, пока на заднем плане слышится тихий храп шатена со стороны Годжо и недовольные бормотания Утахиме во сне со стороны Иёри. Он тихо хихикает, когда слышит свою фамилию в её гневном балагоне слов. — Я тебе пришлю адрес одной неплохой парикмахерской в центре. Своди его туда, но, если он не захочет, то я свободна до пяти завтра, — Сатору соглашается, и они наконец заканчивают этот трудный для их заспанных мозгов диалог. Он кладет телефон на прикроватную тумбу и обнимает Сугуру со спины, обхватывая чужую — родную — талию своими длинными руками и зарываясь лицом в родные волосы, тонко пахнущие малиной. *Всё-таки пользовался новым шампунем* — с гордой ухмылкой думает он, специально ведь поставил на самое видное место с довольно заманчивой надписью «шампунь без слёзок для принцесс», тем более Сугуру очень подходит. Его принцесса. Наконец он закрывает глаза и медленно погружается в сновидение под такт дыхания его возлюбленного. Его одного и единственного — Сугуру.