Modus operandi

Мужик был типажа мертвого друга Разумовского. Черный юмор, чернее некуда, и Гром вслух никогда и никого так не называл, но очень уж характерная была у друга Разумовского физиономия, так что Гром, едва увидел его фото, тут же подтянул из памяти человек тридцать приятелей, знакомых, задержанных и разыскиваемых. Такой, узнаваемый типаж — глаза глубоко посаженные, брови густые, волосы темные, если отрастит бороду, в метро регулярно будут останавливать для досмотра. Прибавить манеру поведения, тоже характерную, кем он там был, армия, контракт, ЧВК? Говоря сухим языком протокола — осанка прямая, жестикуляция сдержанная, мимика невыразительная. По фотографии всего этого, ясное дело, было не понять, но воображение дорисовывало. Личное дело друга Разумовского легло на угол стола, в кучу отработанного барахла, изображение три на четыре было перекрыто красной печатью, и фамилия вылетела из головы быстро — очень простая, какая-то собачья, что ли — а лицо почему-то задержалось в памяти, вместе с прямой осанкой и невыразительной мимикой. Две недели прошло с ареста Разумовского, физическое состояние вернулось в пределы нормы, вечер выдался свободный, и Гром решил скоротать ночь. Все по стандартной схеме — выбрал из нескольких знакомых и привычных баров, оделся, что называется, в гражданское, то есть с претензией на стиль — обычная одежда почему-то на раз-два выдавала в нем мента — на входе задержался на секунду, осмотрел каждого, чтобы, упаси боже, не встретить знакомого. У бара стоял парень лет двадцати пяти, обернулся на движение двери, Гром пересекся с ним взглядом, сразу решил, что сначала попробует поболтать именно с этим, а дальше, как пойдет; и только позже, уже по дороге, что-то щелкнуло в картине мира, и Гром оторопел — парень был темноволосый, темноглазый, с двухдневной щетиной и тяжелым взглядом из-под близко посаженных бровей, в общем, совершенно его типаж, и при этом — тот же типаж, что и у мертвого друга Разумовского с простой, незапоминающейся фамилией. Так и повелось с тех пор, что Гром даже про себя не говорил больше «в моем вкусе», слишком по-гейски это звучало; теперь, цепляясь в толпе за короткие черные волосы, коренастую фигуру, пристальный взгляд, он думал «на этого похож», и дальше почему-то всегда оценивал различия — то телосложение не соответствует, то волосы лежат иначе, то взгляд слишком мягкий, то черты лица мелкие. Как будто мертвый друг Разумовского был стандартом, от которого и следовало плясать дальше. Воображаемый мертвый друг, конечно же — черт его знает, каким был этот мужик, упокоившийся где-то на Ближнем Востоке. Что за ирония — Разумовский передал воображаемого друга своему врагу. Нездоровая, конечно, история — ну и черт с ним, не на переаттестации, в блоке с оценкой личной жизни. Этот мужик был того же типажа, только старше — пожалуй, даже старше оригинала, если бы оригинал дожил до нынешнего дня. Гром иногда задумывался, что на единственной фотографии в деле был, в сущности, совсем пацан, едва со срочной службы, подписал контракт с Минобороны и оказался зафиксирован для опознания. Пацан должен был окрепнуть и обтесаться, но во внутренних документах других снимков не было. Может, он таким и остался — наголо выбритым, худощавым, мосластым, с подростковой дерзостью во взгляде. А этот мужик был старше, заматеревшим, обросшим — все то, что Гром приписывал воображаемому мертвому другу. Гром занял место у стены, так, чтобы оставаться в стороне от любопытных глаз, а мужик спустился по лестнице минут через десять, оглядел бар от угла до угла, по Грому тоже скользнул взглядом, не дольше, чем по остальным, но Гром не сомневался — срисовал. Силовик, точно. Родные повадки. Гром дважды перебрал всех знакомых — нет, никто не всплыл. Все равно, конечно, не стоило бы рисковать. Популярность не слишком-то хорошо сказалась на личной жизни Грома — если можно было назвать личной жизнью его modus operandi, все эти бары для тех, кто в жизни в гей-клуб не сунется, с кучей совершенно невинной публики, среди которой приходилось выискивать своих. У своих теперь нужно было проверять узнавание в глазах — и если мелькало что-то, то незамедлительно сворачиваться и валить куда подальше. Виртуозная игра — вот мы смотрим друг на друга, перебрасываемся словами, всплывает ли в памяти вот такое из новостей, в кепке, с микрофоном у рта? Всплывает? Ну и отлично, выпьем за то, чтобы криминал дрожал. Чего? Ты охренел, что ли? Когда кажется, креститься надо. Не стоило рисковать. Мужик подошел к бару, расплатился наличными, забрал кружку темного. Повернулся лицом к залу и осмотрел публику еще раз, снова зацепился взглядом с Громом. Нет, не узнал — совершенно равнодушно двинулся левее. Ничего, это через жидкую толпу на танцполе, плюс мерцающий синий свет со вспышками стробоскопов, плюс эффект окружения — в привычной среде мы быстрее узнаем человека. А этот пришел снять себе мужика на вечер — не будет же он выглядывать в толпе мента из новостей. За пультом сменился диджей, народ на танцполе оживился. Сегодня были в основном малолетки — в темноте возраст не опознать, он считывал его по одежде. Когда Гром сам был малолеткой, он вечерами одевался иначе. Сейчас он одевался иначе. Если бы он пришел сюда за женским вниманием, тоже оделся бы иначе. Силуэт, движения, плывущие, размазанные лица. Чуйка на своих. Мужик — черная куртка поверх водолазки, джинсы тоже какие-то серо-черные, можно ставить сотку на цвет носков и трусов — сел за два столика от Грома, чуть ближе к выходу. Вполоборота. Гром старался не пялиться, наблюдал краем глаза. Мужик разглядывал стол перед собой, к кружке даже не прикасался. Нахер надо, подумал Гром. Сейчас встаю, прохожу мимо, выхожу на улицу, иду в другое место. Если и там ничего не выгорит — тогда домой. Да, разворот плеч, волосы слишком отросшие, так что непонятно, это он дорогущую стрижку запустил или сам подравнивал ножницами. Взрывы света полосуют лицо, брови сдвинуты в линию, круги под глазами, глаза очерчены чернотой, взгляд угадывается через несколько столов, белый отсвет скрывается под веками — Гром не-смотрел на мужика, мужик не-смотрел на него в ответ. Нахер надо. У стола замедлил шаг — нечаянно, так вышло, как будто на мгновение из груди вышибло воздух — и мужик не понял, что Гром уже про себя точно решил не связываться. Повернулся, посмотрел спокойно — все еще никакого узнавания, сто процентов, да твою ж мать, с чего такая уверенность — спросил: — Закурить будет? Гром сделал шаг назад, зацепился краем ладони за придвинутый до упора стул, после охлопывания себя по карманам сказал честно: — Не курю. От битов вибрировал зал. Можно было разговаривать громко и нормально слышать друг друга, можно было артикулировать все сказанное так, как будто допрашиваешь глухого без сурдопереводчика, можно было пожать плечами и разойтись. Мужик поднялся, оказался чуть ниже Грома, сантиметров на десять. Развернулся со стулом одним плавным движением и тут же, как будто стараясь смазать впечатление, покачнулся, задел Грома плечом. — Я тоже, не поверишь. Первый раз такое, между прочим. Гром хотел сказать, что заливать не надо — наверняка кто-нибудь отвечал так же и сваливал, не оценив подката. Потом вгляделся — борода растрепанная, точно равнял ножницами, щетина по шее почти до водолазки, кадык натягивает ворот. Типаж, твою мать. А типаж — это не для всех. Посылал же кто-нибудь. И Грому бы послать. — Первый раз не куришь? — ухмыльнулся он. На танцполе повышался градус. Долбило так, что отдавалось в ногах, приходилось наклоняться друг к другу все ближе. Они не разговаривали — так, перебрасывались репликами, сверяли реакции. Гром не отводил взгляда, пытался поймать чертово узнавание. Мужик, наверное, счел это признаком большого к себе интереса. Гром, наверное, даже не стал бы спорить. Черные глаза вблизи оказались серыми. На улицу все-таки стоило выйти — духота, грохот, да и что тут делать, если уже все понятно. Снаружи, от края до края тротуара, толпилась молодежь — голоса, смешки, приторно-сладкий дым электронок. — Предложил бы поехать ко мне, — сказал мужик, — но у меня вроде как ремонт. — У меня там тоже… — Гром замялся, пытаясь описать состояние квартиры. Хорошее слово ремонт, жалко, что уже занято. Да и не только в беспорядке дело, насрать на беспорядок, не тещу собирался привести. Адрес свой ему палить не хотелось. Не настолько, чтобы снимать номер, если что — но лучше все-таки не к нему. — Тоже ремонт? — подсказал мужик, улыбнулся — сверкнули белые зубы между обветренных губ. — Не убрано. — Я же не убираться к тебе еду. Действительно. — Пошли тогда? Тут минут двадцать пешком, если дворами. — Смеешься? — мужик посмотрел недоверчиво. — Я за двадцать минут или протрезвею, или вырублюсь. Давай адрес, вызову нормальное такси. Еще адрес давать, ага. — Ты же не пил. — Тут не пил, — согласился мужик, снова качнулся, почти заваливаясь Грому на плечо — и вот сейчас он почувствовал, да, запах вискаря был такой, будто половина бутылки ушла внутрь, а половина наружу, на водолазку и куртку. Может, он бухал не первый день, раз уже от одежды несло. — Давай адрес, говорю. — Да я это, позвоню. Позвонил. Отвернулся, когда разговаривал, адрес назвал соседний. Мужик смотрел на него с веселым изумлением, губы в обрамлении жестких черных волос изгибались в усмешке. — Охренеть ты параноик. Мент, что ли? — Чего? — переспросил Гром, только чтобы выиграть время. — Мент, что ли, говорю? — С чего бы? — С того, что параноик, — сказал мужик, и вдруг поднял руки в шутливом жесте капитуляции. — Ладно, давай без внутряка, чего это я. Такси подъехало — неожиданно приличное, хотя Гром просил эконом. Мужик устроился за водителем на заднем, Гром рядом. Места чуть-чуть не хватало — Гром был под два метра, мужик чуть пониже. Пришлось внизу, в темноте от спинок первого ряда, столкнуться ногами. — Один личный вопрос, и все, — произнес мужик, когда повернули на Садовую. — Как зовут-то? Гром ляпнул, что первое пришло в голову — то ли Антон, то ли Арсений. — Ммм, — протянул мужик так, как будто сразу понял, что его обманывают. — Ну, будем знакомы. Я Олег. Мгновение — и живот прошило судорогой от воспоминания. Того, мертвого, тоже звали Олегом. Фамилия все так же не шла в голову — что-то звериное. Имя он вспомнил. Бывают такие совпадения? Конечно, не бывают. Он сейчас ехал трахаться с мертвым другом Разумовского, погибшим в Сирии Олегом Как-его-там. Вот такое бывает, такое каждый день. Чудо воскрешения. Невольно всплыло в памяти личное дело. Там Олег был — злые глаза, запавшие щеки, неровная щетина. То ли фото из армии, то ли из колонии строгого режима. Война уже распахивала пасть, чтобы сожрать его без остатка, до последней косточки, а он даже не подозревал об этом, и во взгляде читалась абсолютная вера в собственное бессмертие. Мужик сидел неподвижно, не шевелил ногами — когда устраивался, прижал ступней ногу Грома поперек щиколотки, потом так и оставил. Ботинки у него были высокие, на шнуровке — что-то походное, закос под берцы. Давил он чуть слишком сильно, чтобы просто списать на неудобную позу, как будто припечатывал к месту. Гром хотел попросить придумать другое имя, но не стал. Олег так Олег. *** Носки действительно оказались черными. Олег разулся у самой двери, ботинки поставил по линеечке, кажется, даже шнурки внутрь запихнул. Гром на секунду почувствовал себя неловко — он стянул кроссовки, наступив по очереди на задники. — Экскурсию проводить не буду, тут все на виду. Олег кивнул. — Душ в какой стороне? — Вот так сразу? — хмыкнул Гром. В принципе, он был не против. Дома он чувствовал себя поспокойнее, и на Олега мог смотреть подольше. Красивый мужик. И в глазах у него было что-то такое… сложноописуемое. С такими одноразовыми знакомствами обычно было просто и понятно — потрепаться минут десять, душ-спальня-потрахаться-разбежаться. А этот смотрел искоса, но взглядом как будто залезал под кожу. — Хочешь сначала поговорить про кино? — Хочу морально тебя подготовить к тому, что ванная на кухне. Кухня виднелась с порога. Олег сделал шаг вперед, смог разглядеть и ванную. — Если что, еще можем к тебе поехать. — Не вариант. У меня настолько ремонт, что даже воды нет. — Тогда… Олег толкнул его в плечо — вроде бы не сильно, но Гром оценил точность удара. — Не парься. Я когда-то жил в коммуналке, где такая же ванная была на четыре комнаты. Приходилось мыться ночью, потому что днем вечно кто-то готовил. — Снимал? — Я коренной. Полотенце дашь? Гром снял полотенце с радиатора. Встряхнул на всякий случай, постарался незаметно принюхаться — вроде нормально. — Только оно единственное у меня. — Гости у тебя, я так понимаю, редко бывают? Да что они все заладили. — Полгода назад и двери в туалет не было, — хотел добавить, что поставил, когда задолбался терпеть шутки от Юли, и потом еще водил ее в гости, показывал дверь, и что она настоящая, не картонная, и не приклеена к коробке скотчем. Но вовремя тормознул себя — договорились же без внутряка, чего вдруг разболтался? — Ты это, свистни, как закончишь, я в коридоре подожду. Олег посмотрел вопросительно, и Гром смешался. — Да я, может, смущать тебя не хочу… вот что ты лыбишься? — Подумал, что чего-то недопонял, и мы реально будем сейчас кино смотреть, а потом ты разложишь мне диван, а сам ляжешь спать на полу. Достойный ответ никак не шел в голову, Гром затормозил на секунду, и Олег решил, что стоит развить мысль — сделал шаг вперед, и без рук, без объятий, одним только наклоном головы вжался в губы Грома. Как будто это и не поцелуй был, а так, очередная проверка намерений. По ощущениям — выжал с места сто километров и через пару секунд затормозил. — Вроде все правильно понял, — Олег хохотнул, отстраняясь. Губы у него были точно такие же, как и на вид — жесткие, сухие. — Можешь не топтаться в коридоре. В армии служил? Гром хотел осадить насчет внутряка, но что, собственно, такого? Четверть страны служила. — Было дело. — Ну вот, представь, что ждешь очереди в душ. — Если я усну у стенки, сможешь рявкнуть «Рота, подъем»? — А без крика не поднимешься? — Узнаешь, — подмигнул Гром, сунул наконец-то полотенце в руки. — Не задерживай, а то на построение опоздаем. С дивана Гром все-таки пялиться не стал, пошарил по холодильнику, пытаясь собрать что-нибудь сложнее хлеба с колбасой. Можно было это все намазать майонезом, но все равно выходило сомнительно. Поставил чайник. Когда вода выключилась, крикнул: — Кофе, чай будешь? — Кофе буду, — Олег подошел со спины неслышно, потянул к себе банку из руки Грома, как будто нечаянно прижался грудью. Одежда его осталась на радиаторе, только полотенце обмотал вокруг бедер. Гром развернулся, оценил вид. В лучшем случае спортсмен, в худшем — как бы не действующая армия. Тело — сплошные жилы и мышцы, даже на вид каменные. По контуру майки кожа загорелая, дальше — молочно-белая, как раз там, где ее покрывали черные кудрявые волоски. Грудь, живот, низ живота — там волосы уходили под полотенце. На правом плече виднелись неровные розовые бугорки — Гром готов был поставить еще сотку, что огнестрел. Ниже, до локтя, кожа была неровной, и загар получился слегка другого цвета — похоже, что ожог. Гром бы начал думать об отходных путях или еще как-то загоняться, но выходило с трудом. Он выпил в баре — точно, выпил — и сейчас голова начала кружиться. — Откуда такое богатство? — спросил он, проводя пальцами от шрама к ожогу. Олег перехватил его за запястье, но не убрал совсем — зафиксировал в паре миллиметров от тела. — Договаривались же. Гром замер на секунду — у Олега капля воды стекала по виску. Гром стер ее пальцем, запустил руку в мягкие, еще влажные волосы, притянул к себе. Сердце снова глухо бухнуло, как при перегрузках. Олег тут же перехватил инициативу — его поцелуй был больше похож на укус, на атаку. Ладони сжались на бедрах Грома, хватка была стальная, просто так не вырваться. Высохшие губы царапали лицо — Гром легко оттолкнул Олега, вытер с подбородка повисшую ниточку слюны и придвинулся сам, целуя неглубоко, проходясь языком по всему рту, от уголка до уголка. — Невозможно, — прошептал он невнятно, — ты как терка. Олег ткнул его в бок. — Иди в душ. Его дыхание было влажным и неровным. Гром осмысливал пару секунд поставленную задачу. — У меня полотенце одно. — Угу, я помню, ты не жалуешь гостей. — Оно сейчас на тебе. — Серьезно? А я думал, это штора. — Отдавай. Олег снова то ли поцеловал, то ли укусил Грома, усмехнулся в поцелуй — от этой усмешки по телу прокатилась горячая волна. — Сам забери, под ним никаких сюрпризов. Или тебе нужно собраться с духом перед тем, как посмотреть на хер? — Да иди ты, — почти ласково сказал Гром, стянул полотенце одним рывком. Увидел ровно то, что и было обещано — и вдохнул пару раз, напоминая, что сначала нужно в душ. — Кофе сделаешь сам? — Растворимый? Как-нибудь справлюсь. Кружка у тебя тоже одна? Черт. Гром только сейчас вспомнил, что среди кружек у него стоит подаренная, еще с нового года, с эмблемой полиции Санкт-Петербурга. Можно будет придумать историю, что отдал какой-нибудь сосед — но это только если Олег начнет спрашивать, а не молча сделает выводы. — Сейчас дам гостевую. За нее сошла кружка, сохшая у раковины. — Гостевой сахар нужен? — Только если дашь еще гостевую ложку. — У меня кусковой, бери гостевыми руками. Гром обернулся. Олег стоял у входа на кухню, привалившись к стене, совершенно не стесняясь наготы. На секунду Грому показалось, что он уловил странное выражение в его лице — как будто тень пробежала. Может, узнал все-таки? Даже если и узнал, уже поздно дергаться — не начинать же позориться и объяснять, что поцелуй был частью оперативно-розыскных мероприятий. — Развлекайся. Душ он принял быстро, одежду кое-как кинул за ванную, заматываться не стал — в голову без помощи Олега пришла ответная шутка про сюрприз под полотенцем. Он старался смотреть в стену, но вылезая, все-таки обернулся. Олег развалился на диване с чашкой, разглядывал Грома пристально. Свет был включен только в коридоре, и всклокоченные черные волосы Олега сливались с его бородой, с залегшими под глазами тенями — лицо казалось почти полностью утопленным во мраке, как будто под грязной водой. Вот этот момент Грому всегда нравился. Щелчок — и пропадает любая недосказанность. До этого можно было целоваться, раздеваться, перешучиваться — но напряжение продолжало висеть между ними, вроде как проверка еще не закончена. Я возьму твой член в рот, но не подумай ничего такого. — Кофе дрянь, — сказал Олег, и его голос внезапно стал звучать ниже. Как будто развивая мысль, он откинулся на спинку дивана, погладил свободной рукой полувставший член, чуть раздвинул ноги — хочешь, вставай на колени, хочешь, садись. Гром подхватил кружку и тут же едва не выронил — Олег потянул его на себя за руку, вынуждая опуститься. — Сбегать за новым? — выговорил Гром, когда до поцелуя оставалась пара мгновений. — Круглосуточный магазин в десяти… Олег целовался так, что думать про кофе или шутить про кофе быстро расхотелось. Пара секунд на то, чтобы притереться — и густая борода перестала ощущаться колючей, а губы оказались куда мягче, чем до этого. Гром позволил Олегу вести — позволил обхватить себя под коленями, опустился на Олега сверху, притираясь уже твердым членом к животу. — Сверху, снизу? — прошептал Гром, разрывая поцелуй. — Ты, я? — в тон ему ответил Олег. Голова снова начала кружиться. Хотелось просто уже потрахаться — и без разницы как. — Отдаю тебе командование. — Тогда показывай кровать, рядовой. До кровати они добрались, не отрываясь друг от друга, чуть не рухнули на пол, когда под ногами оказался забытый на проходе стул. Гром повалил Олега на кровать, навалился сверху. Несколько минут они целовались, сталкивались руками, ощупывая друг друга почти грубо — плечи, грудь, твердый живот. Олег на ощупь был таким же, как и на взгляд — каменные мышцы, куда не прикоснись, жесткая, обветренная кожа, колкие волоски. Его дыхание быстро сбилось, а стоило Грому опустить руку ниже, нащупывая член, он откатился, бросив сквозь зубы явно что-то непечатное. — Резинки у меня в куртке, — выдохнул он, с силой провел рукой по лицу. — Подождешь? — Стой. Гром засунул руку за изголовье, нащупал вскрытую пачку — закинул туда нечаянно пару недель назад и все забывал вытащить. — Ты в норме? — он кинул Олегу пачку, несильно толкнул его ногой. Олег моргнул пару раз — как будто перезагружаясь. — Нормально. Пить надо меньше. — Не уснешь в процессе? — Иди ты. Уснуть в процессе точно бы не получилось — Олег без лишних прелюдий опустился ниже, развернувшись так, чтобы не упираться в стенку сложенными втрое ногами, взял в рот как-то совершенно естественно, без переглядываний и пробных заходов — сразу почти на всю длину, так, что Грома тряхануло. Возбуждение ощущалось почти болезненно. Гром откинул голову — потолок качался перед глазами, в слабом свете от прихожей казалось, что из углов наползают длинные, вязкие тени. Перевел взгляд вниз — Олег смотрел на него, не отрываясь, руки держал на бедрах Грома, придавливал слишком сильно — хотелось выкрутиться исключительно из чувства противоречия. Хотелось попросить сжать еще. Пальцы внутри ощущались недостаточно — хотя Олег и двигался резко, на грани с грубостью, так, что было почти больно. Тянуло перейти эту грань — черт знает, почему. Может, он чувствовал в Олеге скрытую силу — такую, что хватило бы на хорошую драку, что уж говорить о хорошем сексе. — Давай уже, — то ли просипел, то ли простонал Гром — совершенно жалкий звук получился, в общем. Олег поднял голову — как будто только ждал команды. Даже в полутьме Гром увидел, что губы у него покраснели, влажно блестели от слюны и смазки. Еще один поцелуй — долгий, неровный из-за сбивающегося дыхания. Гром коснулся пальцами мускулистой шеи, нащупывая место, где заканчивалась борода, потом, совершенно ни о чем не думая, скользнул ниже, к шраму, который на ощупь казался ненатурально гладким. — Не трогай, — напряженно выдохнул Олег, отталкивая Грома. Он раскатал резинку одним движением, перед тем, как двигаться дальше, несколько раз провел рукой по члену Грома — тоже слишком резко. Все было слишком. Гром подался Олегу навстречу, едва тот вошел в него — выругался сквозь зубы, вцепился в мокрые от пота плечи. — Полегче, — голос Олега казался неестественно громким, его лицо — неестественно четким, как будто у картинки выкрутили резкость на максимум. К черту полегче. Он уже поймал ритм. Они двигались друг к другу идеально, быстро и сильно, так, чтобы не тянуть долго — оба пьяные, оба возбужденные, куда тянуть? Пара минут — и Олег издал хриплый вздох, оттолкнул от себя Грома, так, что никакой слаженной работы уже не получалось, только глубокие толчки, прерывистые вздохи у самого уха, замершие у плеч руки. Еще движение — и Олег перенес вес на левую руку, а правой погладил Грома по груди, по ключицам, и положил вдруг ладонь на шею, практически не сжимая, только охватывая кадык. — Нормально? Или убрать? — Нормально. Олег наклонился ниже. Теперь каждый толчок ощущался, как приближение к разрядке — волна накатывала одна за другой, ритмично и сильно. В ушах начало шуметь. Гром попытался вдохнуть полной грудью, но не смог — мешала рука на горле. Олег двигался резко и рвано, наваливался ближе, его ладонь сжималась сильнее, принимая на себя тяжесть тела. — Прекращай, — прохрипел Гром, и сам не разобрал слов. Шум в ушах превратился в грохот, мир вокруг приближался и отдалялся вместе с ударами сердца, сердце стучало все быстрее — от страха, от боли, от никуда не девшегося возбуждения. Он не мог вздохнуть. Он не мог кончить. Он не мог вырваться из стального захвата. — Прек… ра… Кажется, он уже не говорил внятно — потому что Олег не слышал. Олег был совсем рядом, его лицо дрожало в пульсирующем цветном мареве, его губы шевелились, но Гром не понимал ни слова. Он не думал — не мог думать. Он знал, что ему нужно вдохнуть еще раз, он не сможет, и тогда цвет разорвется перед глазами и затопит все. И тогда он умрет. Рука разжалась. Гром рванулся вперед, от резкого вдоха горло пронзило вспышкой боли, спину выгнуло судорогой. Олег вжал его в матрас всем телом, ладонью обхватил затылок, не позволяя переломиться. — Давай, блядь, ну же, — прошептал Олег. Дыхание опалило ухо, прокатилось по телу, заставило застонать, дернуться ближе — бедра к бедрам, грудь к груди, кожа к коже. Оргазм ощущался как глубокий вдох после вечности в пустоте, как разрешение жить снова. Гром скорее почувствовал, чем увидел Олега — последний сильный рывок, на мгновение прижавшийся к плечу лоб, снова неразборчивый шепот. Кажется, он все-таки отключился — потому что в следующую секунду Олег уже лежал рядом, как будто случилась склейка. Его рука покоилась на груди Грома — поднималась и опускалась в ритме неровных, неглубоких вдохов, словно помогая дышать. — Жив? Гром попробовал прокашляться, и легкие тут же обожгло болью. Ничего, на задержаниях приходилось справляться с удушающими, все это быстро проходит. А вот синяки останутся. Весьма характерные синяки. Твою-то мать. — Живее всех живых, — хрипло произнес он. — Ты сам как? Вместо ответа Олег подкатился ближе. Гром думал, что за этим последует поцелуй, даже приподнял голову — но Олег смотрел на него пристально, слишком тяжело и внимательно для случайного любовника — а потом неожиданно подмигнул. — Повторим при случае? Гром, пожалуй, был готов оставить свой номер телефона — но Олег свалил слишком быстро, просто вдруг бросил, что такси будет через пять минут, оделся за две, зашнуровал ботинки за тридцать секунд. Точно армия. Гром чувствовал себя так, как будто его пропустили через мясорубку, и даже не нашел, что ляпнуть напоследок. Ему потребовалось не меньше получаса, чтобы просто заставить себя сползти с кровати и закрыть за Олегом дверь. Классный секс, странный мужик — что ж, Гром временами вел себя не лучше. К горлу даже прикасаться было больно. Ничего — погода позволяла походить в бадлоне без лишних вопросов. *** Гром встречает Юлю на вокзале. На часах пять утра, все прохожие с чемоданами, на выходе никто не продает зарядные устройства и экскурсии в Петергоф. Юля тащит Грома в Du Nord через Лиговский проспект, заказывает кофе. Волосы у нее убраны под шапку, куртка сзади на вороте чем-то испачкана. Она говорит — эксклюзивное расследование для питерской полиции, принимаю поздравления и благодарности. Источник рассказал, что за подрывник у нас завелся. Надежный источник, знаком с проблемой непосредственно. Гром слышит имя. Сердце пропускает удар. Он говорит — да ты гонишь, он же умер. Юля рассказывает, что в «Отряде мертвецов» принято фабриковать смерть. Нет человека — нет следов. Юля выпускает видео в тот же день — наверное, ещё в поезде монтировала. Ориентировку на Волкова раскатывают по Питеру и Ленобласти. В участки тащат всех темноволосых и темноглазых питерцев — перестраховываются, у каждого достаточно проверить правое предплечье. Столько мужиков твоего типажа, да, Гром? Не смешно больше? Камера срисовывает Волкова на углу Невского и Маяковского. Это точно он, думает Гром, когда видит запись. Подстригся и побрился под фото, говоря сухим языком протокола — изменил сопутствующие приметы, после чего был зафиксирован средствами слежения направляющимся в здание по адресу… Он думает до последнего, что все это могло оказаться нелепым совпадением, может, у Волкова было только словесное описание, а загуглить сотни интервью он не догадался, да и вообще камера искажает внешность. Не могло же быть такого, что Волков слишком прямо воспринял необходимость познакомиться с объектом? Не мог же он меньше чем через сутки после завершения tet-a-tet с Громом напустить на него машинку с бомбой, и даже бровью не повести? Что он, психопат совсем? Волков бьет так, что чувствуется хруст костей — его, Грома, хрен разберешь. Нижняя часть лица закрыта маской, маска сползает, разбитые губы кривятся в злой ухмылке, глаза прозрачные, как застоявшаяся болотная вода. Смотри, как я могу, майор, один, два, три — и нет никакой ярости, ты покупаешься на мой равнодушный взгляд, ты приводишь меня в свой дом, ты пускаешь меня в голову, я на расстоянии вытянутой руки, я на расстоянии удара, я могу задушить тебя, пока ты кончаешь подо мной, я кладу ладонь тебе на кадык, у меня стоит от того, что я подготовил для тебя страдания вместо быстрой смерти, а ты не подозреваешь ничего, совершенно ничего, ты купился, тебя провели. Смотри, как я могу, майор — три, два, один, бум!