Портрет

Алина уселась на прохладный, чуть мокрый деревянный выступ, и вытянула ноги. Кончики пальцев коснулись холодной воды. Изначально этот выступ предназначался для рыбаков из ближайшей деревни, но сейчас здесь никого не было. И никто не мешал ей сделать то, ради чего она сбежала из лагеря. В лагере её не то чтобы обижали, вовсе нет. Просто они с отрядом не могли договориться, какой номер ставить на танцевальный конкурс. Всех что-то не устраивало, и в итоге вместо очередной репетиции Старкова взяла скетчбук, тяжёлый пенал с простыми и цветными карандашами, и просто сбежала. Перелезла через калитку в слепой зоне камер. Эти слепые зоны вычислял Давид в первый же день их пребывания в лагере. Это было предусмотрительно, рационально и даже не очень сложно. Для гения-программиста так и вовсе мелочь. В их отряде, в целом, всё было хорошо. Туда попали все её друзья, с которыми Алина и поехала. А ещё у них красивый вожатый. Его зовут Александр, никто точно не знает, сколько ему лет, он носит чёрное вне зависимости от погоды и никому не улыбался. Никому, кроме Старковой. Как будто она раздражала его чуть меньше остальных. Николай говорил, что его раздражал весь мир. Алина верила слабо. Большинству друзей лагерная жизнь нравилась. Ворчала в основном Зоя — из-за того, что ради секса с Николаем ей приходилось выгонять соседок из комнаты и следить, не идут ли вожатые. И из-за ранних подъёмов. И из-за неправильно заваренного чая. А самое главное, из природной вредности. Алина не ворчала, но ей не нравился свет из окошка в их комнате. Рисовать неудобно, да и некогда. Ближайшие два часа должна быть репетиция. Там все ругались, спорили, но ничего не ставили. А художнице очень хотелось закончить портрет, а ещё было любопытно, получится ли сбежать из лагеря. Получилось. Воспоминания будут… — А вот и ты, — прозвучал сзади холодный суровый голос. — Потрудись объяснить, что ты делаешь вне лагеря? Алина медленно обернулась. На неё смотрели колючие серые глаза. Смотрели совсем неласково. — Я рисовала, — вообще, ещё не успела этим заняться. Он нашёл её слишком быстро. — А ты здесь что делаешь? Ты же должен быть на очень важном совещании. Информация проверенная, информация от Давида. Женя с ним с четырнадцати лет встречается. Сейчас им по семнадцать, и он ей ни разу не наврал. — Я там и был, — Александр замолчал, не понимая, как объяснить, почему ему захотелось оттуда уйти. Просто чувство появилось какое-то странное. Нехорошее. Просто возникла необходимость пойти и проверить, что же происходит с детьми в его отряде. Ничего необычного, если в целом: Зоя с Николаем целовались за кулисами, Мал курил за сценой, Давид настраивал аппаратуру, Каз с сердитым лицом сидел на лавочке, Женя пыталась поставить танец с Инеж, Ниной и Джеспером, который больше мешал, чем помогал. — А тебя на репетиции не было. Не было не только её. Уайлен отравился позавчерашними пирожками, которые натаскал из столовой про запас, и теперь лежал в изоляторе. Матиас помогал украшать лагерь к празднику. Морозов даже не помнил, по какому поводу их заставили ставить спектакль, зато, очевидно, это помнил Хельвар. А вот Алина могла бы с лёгкостью быть рядом с кем-нибудь из них. Только вот интуиция подсказывала: не могла. — Что ты рисовала? — Александр не видел смысла спрашивать причину побега. Раз сбежала, значит, не хотела находиться на территории лагеря. Всё просто. — Мне интересно посмотреть. Очевидно, это очень важно. Для самой девушки так точно. Ради такого из лагеря сбежать — сильно. Морозов тоже сбегал. Сбегал, когда ему было тринадцать, и выяснилось, что рядом с глубоко беременной матерью никого нет, а ей резко стало плохо. Просто взял, собрал вещи, перелез через ограду и сбежал. Вожатые, конечно, переполошились, но спустя полтора часа Александр уже был рядом с Багрой. Помог вызвать скорую, поехал в больницу с матерью, и домой вернулся только тогда, когда она же его и отправила восвояси. Тогда всё закончилось более чем хорошо. Через несколько дней Багра вернулась с маленькой Уллой, которая через пару месяцев уже в школу пойдёт, а в лагеря Морозов больше не ездил. Просто не хотел. — Я не закончила, — Алина не любила показывать незаконченные работы. Это было чем-то безумно личным, сложным и трепетным. Многие оценят готовый портрет, но кому понравится набросок? — Но ладно. Покажу, если ты никому не расскажешь. И она имела в виду далеко не информацию про побег. Пусть думают о ней, что хотят, пусть следят и наказывают, если им это нравится. Ей до такого дела нет. После воспитания противной бабки Аны Куи — точно нет. Но её рисунки... Святые, да она скорее позволит избить себя, чем даст порвать свой скетчбук. Там вся душа её. Все друзья, близкие, важные события в жизни. Была бы она кем-то без рисования? Наверное, да, но это был бы совершенно другой человек. Ана Куя о её художественных наклонностях не знала. Не знала, и поэтому не могла осудить. — Не расскажу, — серьёзно пообещал Морозов. Алина ему нравилась. Не самая шумная, не самая активная, не выскочка. Просто ласковое солнышко, которое улыбалось всем, кто этого хотел. Медленно и осторожно, то и дело поглядывая на Александра, девушка раскрыла скетчбук на последней заполненной странице. А там на него смотрел... он сам. Карандашный Александр Морозов выглядел скорее задумчивым, чем суровым. Он сидел, кажется, на ступеньках сцены, и держал в руках какие-то бумаги. На его пальцах красовались кольца — точно такие же, как и в жизни. И, что самое главное, Алина не стала изображать на нём дурацкий жилет вожатого, хотя эта вещь в моменте точно была. — Я не стала рисовать жилет. Подумала, что тебе не подходит, — немного смущённо прибавила Алина, словно бы прочитав его мысли. — Из композиции выбивался. — Да, жилет действительно лишний. Он мне не нравится, — у Морозова было несколько портретов, но ни один не устраивал его полностью. А здесь, в этом простом карандашном наброске, отражалось и настроение, и как будто индивидуальность, что ли. И его самого, и юной художницы. Алина рисовала в стиле реализм, но словно добавляла что-то от себя. И глаз не мог уловить, что именно. — Знаешь, я придумал, что мы с тобой сделаем. Ты сбежала из лагеря, и тебя следует наказать… — Но ты этого не сделаешь, дай угадаю, — интуиция подсказывала Старковой, что нет. Да и каким образом? Ей восемнадцать в этом году исполняется. Вожатые их буквально на пару лет старше. Максимум — выговор. Только вот не хотелось, чтобы на неё ругался именно этот красивый парень, не хотелось чувствовать, как его кварцевые глаза смотрят холодно и сурово. — Не сделаю. Но я хотел бы забрать портрет. Знаешь, меня ещё никто не изображал так, — как именно? Так красиво, так реалистично, так по-настоящему? — Ты чудесная художница, Алина. Знаешь, если тебе неудобно рисовать в своей комнате, можешь приходить ко мне. Никто не узнает. — Спасибо, — удивлённо-настороженно ответила девушка. — Тогда я дорисую и завтра тебе принесу. Хорошо? — Конечно. Я тебя не тороплю. На следующий день Александр обнаружил на своём столе законченный рисунок. И номер Алины, оставленный на обратной стороне.