Вы кота не видели?

я хочу тепла, я хочу лето, я хочу детство на велосипеде. обними меня, я так скучаю по твоим рукам, по твоему чаю. Чабрец, петрушка, укроп, кориандр, кинза, базилик, мелисса, мята, зверобой и цикорий. Тщательно прополоть, удобрить, убрать зелёную лягушку, чтобы не грелась на его камнях и, тяжело вздохнув, оглядеть территорию. Возле забора все в прихотливой зеленью, за который каждый день глаз до глаз, возле теплицы лук совсем сошел с ума и разросся так, что теперь закрывает своими лиловыми шариками-цветами вход, нужно бы расчистить. Розочки возле конюшни, нужно будет подрезать, и подкормки купить, а то старый мешок заканчивается. Он сует руки в перчатках поглубже в карманы, нашаривая упавшие в прошивку ветровки ключи, и разворачивается на пятках к конюшне. Правда, там уже стоит кто-то. И осуждающе смотрит. — Вы меня напугали, Фукудзава, — он озабоченно хмурится, не доставая рук из карманов. Кто знает, что у дорогого соседушки на уме. — Вы как на территорию-то попали? — Вы калитку опять не закрыли, Господин Мори. Хотя мы это уже много раз обговаривали. Только сейчас он замечает рыже-белого кота, который трётся о чужую льняную штанину. Фукудзава берет его на руки, обхватывая поперек тела, и медленно, так, чтобы аромат кошатины затронул аллергичный нос Мори, идёт к калитке. И правда открытой. — А почему это я виноват, что ваши коты по моему участку лазают?! — кричит ему вслед, сдерживаясь от того, чтобы угрожающе потрясти секатором. Выглядело бы глупо. Фукудзава даже не оборачивается, только пожимает плечами, делая вид, что не расслышал. Ну конечно. Совсем дедуля оглох. Мори фыркает, бросает секатор в ящик с инструментами, который подпирает закрытую дверь пустой конюшни, и стягивает с потных рук перчатки. Отвратительно, просто отвратительно. — А, и кстати, — Фукудзава снова материализуется за спиной, такой же бесшумный, как и его бесчисленные коты. Мори то ли вздрагивает, то ли мурашится от этого, но демонстрировать вежливость и смотреть в глаза при разговоре все же приходится. — Вы мне ещё должны банку малины, напоминаю. Фукудзава замолкает. Его серые глаза, подёрнутые пеленой бесконечного спокойствия, жгут на щеках алые дыры. Да и он сам напрягает своей серьезной тишиной: такая в церкви бывает, когда нет почти людей и света. Странный. В дурацкой этой шляпе ещё, соломенной, как какая-то южно-итальянская модница на курорте. Глупости, да и только. — У меня ж сын через две недели приезжает, — почему-то добавляет Фукудзава, и Мори едва ли не в первые в жизни теряется, не зная, что ответить. За черту кошко-калиточных отношений разговоры ещё не заходили. — Он малину любит. И уходит окончательно (остаётся на это надеется). Тянет за собой флер загадочности, несёт на вытянутых руках кота, чтобы не пачкал одежду. Ей богу, Иисусьев посланник. Мори в очередной раз вздыхает и, шаркая старыми тапками, бредёт домой. Пахнет скисшим молоком, дурными кошками и черешней. Половицы скрипят, хотя и не должны, и шумят деревья, стуча мягкими зелёными пальцами в окна. Мори падает на табуретку на крохотной кухоньке, и вытягивает ноги, упираясь стопами в холодную печку. Днём здесь делать нечего. Разве что в траве копаться и собирать в дальнем конце участка ежевику, которая забор облепила. А потом ходить царапины зализывать, что, конечно, не очень санитарно, но менее позорно, чем быть застигнутым у соседского забора, собирая крупные листья подорожника, размером с ладонь. Мори сидит в тишине ещё пару минут, наблюдая, как пчела бьётся в окно с той стороны, а потом устало шарится по холодильнику в поисках ужина. По вечерам иногда выключают свет, приготовить себе что-то на плите будет проблематично, а печь топить летом — извращение дичайшее. К тому же, дров нет. Голубика трещит. Надо бы выйти, прогнать кота, или кто там снова ветки обламывает, но он не выходит, а только злобно хихикает себе под нос, замешивая тесто для сырников. Кусты накрыты сетью для птиц и кот в ней точно запутается, будет громко и печально мяукать, а потом примчится этот дорогой соседушка. Злодейства в плане минимально, как рациональной части, но Мори все равно довольно лепит из теста кошачьи морды, зная, что на сковородке все разбежится. Начинает моросить. Первые летние капли стучат по металлическому сливу, отдавая эхом по всему дому. Крыша на втором этаже протекает, надо сбегать поставить тазик и быстро закончить с сырниками, пока свет есть. На газу в целом и в темноте можно, но мероприятие сомнительное. — Извините. Вы кота не видели? Фукудзава как всегда подкрался незаметно. Он, мокрый с головы до ног (непонятно, когда успел) неловко топчется на пороге, не решаясь войти на чистую крытую веранду с выцветшими плетеными половичками и кружевах на тумбочках. Мори вздыхает и, схватив со стола слегка испачканное в муке кухонное полотенце, идет к нему. — Второй раз за день. — Полотенце кочует из рук в руки, из одного «пожалуйся» в другое «спасибо» и ерошит седые патлы. — Даже не за день, а за пару часов. Не стыдно вам столько кошек терять? Фукудзава то ли пристыженно, то ли пристыжающе метает на него взгляд исподлобья и, морщась, вздыхает. В этой белой веранде с витражами в стеклах он выглядит ужасно уместным. Как будто всю жизнь и должен был тут стоять, отмокая и слушая дождь. — Стойте здесь, я сейчас. Мори натягивает охотничью куртку, резиновые осенние сапоги и, перешагивая свои островки мяты и тимьяна, шагает к кустам голубики, где протяжно воет запутавшийся кот. Причем, похоже, тот же самый, что и пару часов назад. Он аккуратно выпутывает мокрое насквозь животное и, сунув подмышку, бежит домой, где на пороге обеспокоенно ждёт Фукудзава. — Помяните мое слово, в следующий раз я его себе оставлю, — Мори осторожно передает облысевшего от воды кота с топорчащимися усами и с ошалевшим видом хозяину (точно такой же наружной комплекции), и отряхивается. — У вас же аллергия, — возражает Фукудзава, практически «выжимая» кошачьи уши. Кот не дёргается, только смотрит на дождь за окном тревожно и грустно, как будто ему есть до него какое-то дело. Фукудзава прячет кота под пальто, оставляя греться. — Не на всех ваших, как выяснилось. На этого и ещё одного рыже-черного вообще реакции нет, — он, конечно, немного лукавит, но как тут не пожертвовать ради момента. Они молчат, слушают дождь и чихи упрятанного под одежду кота. Капает на половицу — на стыках плохо положена кровля. Надо бы починить. Надо бы много всего сделать, ведро на втором этаже поставить, сырники с плиты убрать, выгнать Фукудзаву по-доброму. А они стоят и молчат. — Чаю? Фукудзава несколько секунд смотрит в окно, на то, как по стеклу бежит водяной витраж, а потом кивает несмело. — А у вас малина ещё осталась?