Правление монстров

pov Алина

      Может быть, она погибает — давимая всей нескончаемой тяжестью Тенистого каньона и раздираемая сгорающими волькрами. Боль Дарклинга бездонна, Алина это знает. Он будет падать всё глубже, и не имея силы воспротивиться, она чувствует, как падает вместе с ним всё дальше в ледяную чернь. Долгое время, муки нет. Агония не приходит. Девушке кажется, такой является смерть — бездушной, окутывающей в пелену безмолвия и одиночества. Рыдания нет тоже, только нескончаемое душевное терзание — вереница вопросов и крик, который никто не удостаивает ответом. Живы ли её союзники? Стоит ли небольшая солнечная армия? Свободна ли Равка от плена вековой тьмы? Сбегает ли Николай или оказывается заключён во власти Дарклинга? Чудится, ладони грязны, а залитая кровью Мала кожа стянута. Она хочет потянуться к нему — найти, коснуться его тела, почувствовать тепло и услышать биение сердца, но всякая нужда проваливается неисполненной, утерянной. Заклинательница солнца умирает в Тенистом каньоне.       Чувства возвращаются удушающим гвалтом. Тяжесть в теле, измученность и знакомая дрожь от голодного брюха и слабости. Кости ломит точно в горячке, а дыхание выходит сипящим, надрывным. Веки слишком тяжелы, чтобы открыть глаза, и Алина вновь проваливается в беспамятство, давно не слыша знакомые голоса или песнь сражения в Тенистом каньоне. Запертая в темноте она требует от мрака ответа — глотает ненависть, точно та способна нектаром по груди разлиться и силу в неё вдохнуть. Но тени ей не отвечают, словно вся собственная суть делается незначительной и растоптанной под властью Чёрного Еретика. Алина не знает, живёт ли их диковинная связь или умирает там — в Тенистом каньоне, разрушается вместе с многовековой тьмой. Но боль от разъедающей изнутри пустоты ныне не уходит, она растёт, пульсирует, прокатывается от макушки до пят словно дрянная мука. Это иначе, нежели было в её детских годах. Заклинательнице кажется, что ледяная злобная пустота на месте сердца походит на рану, что растёт на её теле. Она тянется к солнцу, и молчание ударяет её жестоко — до тошноты и дрожи в коленях, так что хочется согнуться пополам и перестать что-либо чувствовать.       Алина верит, мёртвые не болеют. Она всё ещё борется — за себя, за Равку, за гришей… Кто защитит их сейчас? Кто укроет за своей спиной? Всё тело сжимается от ужаса — представления того, что мир остаётся во власти монстров и всех страшных тварей. Чудится, не различая ничего вокруг себя, девушка бредит, бормочет что-то, не разбирая ком человеческих чувств. Слова не складываются связно, обращаясь кряхтеньем. «Ты проиграл», — единственное, что не перестаёт повторять Алина. Она смеётся надрывно, заливисто, почти истерично, чувствуя, как соль собственных слёз собирается на губах и горечью во рту распускается.       Слова эти есть единственная твёрдость в окружающем, уверенность, что не позволяет распасться и перестать существовать. Сколько погибает в большой битве в Тенистом каньоне? Сколько гниёт в сырой земле и горит, осмеливаясь выступить против Дарклинга? Дыхание замирает от мысли, что все они умирают напрасно. И она — святая мученица, тоже платит цену напрасно, разрушает себя и куски отрывает, жертвуя бесцельно. Ломающее кости и сдирающее кожу чувство возвращается к ней вновь и вновь, напоминая о том, как рука Дарклинга хватает запястье, когда девушка направляет окутанный тьмой кинжал к чёрному сердцу. И в тот час с разрушением Тенистого каньона сила его способна заклинательницу солнца раздавить. — Не так, — слова свиваются в памяти вместе со смешком, напоминая о единственной замершей на устах мольбе «Александр», после которой голову заполняет густая ядовитая тьма.       Тело не пронзает боль, вокруг разливается прохлада, так что девушке на мгновение думается, что она парит. Чувство смутно сходит на покой, и Алина боится им обмануться, не доверяет, ожидая, что за ним притаится злая мука, что кровь пустит и кости обглодает. Ей кажется, точно приласканная у чужой груди она покачивается. Твёрдость в окружающем возвращается стремительно, не позволяет приспособиться или вернуться к чувствам. Девушка разбирает смутно — плывущий рисунок на потолках, грубость ткани на взмокшей коже, тошнота от кем-то заливаемой в глотку воды, неподдающийся смыслу клубок голосов и мрачный холод, что встряхивает тело. Верится, кровь Мала никогда не обсыхает на руках, оставаясь густой и тёплой, и Алина не знает, удаётся ли Толе и Тамаре вдохнуть в него жизнь. Ей неизвестно о судьбах друзей, союзников и небольшой солнечной армии. Иногда девушке кажется, что она окружена монстрами, но их крики её не достигают вместе с голосами людей. До сих пор не удаётся разобрать, властвует за стенами день или ночь. Окна, кажется, заколочены. В нужде ли удержать? Или в необходимости не позволить броситься к смерти? Алина не знает, какая постель становится ей пристанищем. Она не помнит, приходят ли к ней люди, и не просит о воде или пище. В груди молчит, и пока вокруг трещат лампы, девушка поднимает пальцы к тёплому, но бездушному свету, надеясь, что один из лучей соскользнёт в её власть, окрасится золотом. Вероятно, периной святой служит сырой ледяной камень темниц, куда Дарклинг бросает её болеть, гнить, стареть и умирать. А может, стараниями славного Николая Ланцова, что перенимает изломанную Равку в свои руки, это роскошная постель в далёком углу Большого дворца, где никто не станет утерянную заклинательницу солнца искать. Окружающие звуки собираются в несвязную речь. Слишком больна… Всё ещё слаба…       С каждым из нелесных выражений хочется собрать силу, чтобы вскочить с постели, утвердить иное и стребовать слово о своих союзниках и друзьях. Но в горле застревает полный муки стон с тем, как Алина пытается совладать с ногами, заставить себя поднять голову, хотя бы перевернуться и забрать контроль себе. Со слабостью она вновь проваливается в сон. Но когда заклинательница открывает глаза вновь, рука соскальзывает с подлокотника стула. Голова норовит упасть к груди от немощи, которой нет конца. Кажется, девушка может свалиться к полам, если попытается осмотреться, сесть прямее. Пальцы впиваются в незнакомую ткань сорочки, что спускается по коленам, и Алина едва не вздрагивает от чувства того, насколько остры её кости под ночными одеждами. Это тело предстаёт чужим. В груди дрожит от чувства отчаяния. Она не может… Не может бороться или сопротивляться пустоте, что изъедает её изнутри. В давно ушедший час подобную рану оставляет падение часовни, где Алина надеется похоронить себя вместе со своим монстром и всеми его порождениями. В груди кровоточит, и заклинательница верит, этой цене должно приходить вместе со смертью. Алина желает, чтобы эта болезнь её сгубила, не переставая смотреть вперёд, потому что Дарклинг сидит прямо перед ней. Вечность не хуже прочего учит умению проигрывать.       Девушка хочет глаза себе выцарапать от вида того, как облачённый человеком монстр сидит в кресле. Карминовый цвет ткани расплывается, обращаясь для Алины кровавым. Ей верится, она всё ещё бредит, не разбирает окружающие картины пред глазами и проживает кошмары. Образ Дарклинга пред ней лишён изъянов, точно искусное полотно, вывешенное в одной из королевских галерей. Заклинательница щурится, надеется выискать то, что разуверит её в подлинности происходящего, но каждая секунда в обществе чудовища всё сильнее облачает его человеком. Ткань брюк заправлена в армейские сапоги, военный мундир плотно застёгнут на груди, а шея закрыта воротником. Золотой рисунок нитей тянется у края грубой тяжёлой ткани, что обрамляет рукава и полы одежд. Они начищены. Мыски отмытых сапог блестят в свете стоящего на столике канделябра. Облачённые тонкой тканью перчаток, красивые руки Дарклинга поддерживают возложенную на подлокотник книгу, а его волосы аккуратно уложены назад. Кожа предстаёт нетронутой сражением, пусть и румянец на ней не сыскать. Серые глаза не пусты и не блёклы, какими запоминаются заклинательнице солнца, они вновь сияют, словно всякое поражение и смерть Багры оседают в его груди и сдаются, перестают испытывать терзанием, склоняясь пред правдой, что им не под силу сломить вечность и раскрошить окаменевшее сердце. Как Дарклинг может быть жестоким подобием всех страшных монстров и в то же время оставаться столь человечным? «Александр», — помнит Алина. Имя мальчика — отринутое и почти забытое. Откликнется ли Еретик на него сейчас? Значит ли это имя хоть что-то теперь — врученное заклинательнице солнца, которой нет вовсе.       Никто не знал, проклинать его или восхвалять, и Алина не знает тоже, губя себя в этой борьбе. Народ должен был увидеть конец их истории, этого она хотела, но теперь есть только Дарклинг — его триумф, его жизнь и его могущество. Девушка не выбирает для них это завершение и принимать то не желает. Сейчас, сидя пред заклинателем теней, она знает, кому принадлежит победа, а вместе с ней и корона, и Равка, и все несчастные жизни. Одного удара в Тенистом каньоне было бы достаточно, чтобы закончить их историю и пасть вдвоём там же, но Дарклинг никогда того не дозволяет, ведя эту ожесточённую войну дольше, чем Алина способна представить. Она чувствует, как дыхание замирает, боится отчего-то пошевелиться, выдать своё присутствие. Монстр её точно не замечает, словно девушка является незримым духом, что преследует его естество и не оставляет павшие стены. Какое место становится им пристанищем? Ставни окон поскрипывают, звук приносит с собой леденящую тело прохладу. И в роскошном убранстве Алина узнаёт богатство Большого дворца — его вычурные тяжёлые портьеры вокруг окон, мебель с золочёными ручками и множество бестолковых подушек на диванах, обшитых дорогой тканью. В стороне удаётся рассмотреть стол из тёмного дерева, на чём в знакомой манере составлены стопки бумаг — не то писем, не то документов. Это кабинет Дарклинга. Приёмная короля. И если он не облачает Тенистым каньоном всю столицу, то за окнами сейчас глубокая ночь.       Алина хочет распрямиться, взять власть над собственным больным телом, но слабость подламывает плечи, заставляя сжаться, осесть на стуле. Жажды битвы, горечи от желанного освобождения не остаётся. Осознание поражения и бессилия селится в груди, пускает корни и ими же сдавливает сердце. Кожу лица щиплет, и девушка утыкается взглядом в колени, боясь выдать Дарклингу вид слёз, катящихся по щекам. Она не дышит вовсе, страшась, что очередной вдох оборвётся всхлипом. Грудь дёргается с беззвучным рыданьем. Милосердие… Алина до сих пор не знает, понимает ли верно, что это такое. Что значит страдать? Что значит прощать? Есть ли это «пощада»? Для оленя, для неё самой, для Дарклинга… Он сидит прямо перед ней, и она во плоти — живая, сидит пред ним тоже. Чёрный Еретик не знает справедливости и всех человеческих понятий, тогда почему же всё ещё живёт девчонка, что не один план переламывает и Каньон ему под ноги обрушает, намереваясь вонзить в сердце клинок? Не хватает всего мгновения, чтобы утопит сталь гришей в сердце монстра. Зрение проясняется, когда взгляд цепляется за округлый столик, на котором лежит единственный предмет — кинжал Тамары, сталь которого блестит в огне и всё ещё окроплена кровью. Мал… Пальцы в широкой дрожи сжимают ткань сорочки. Представления о худших участях для союзников и любимых обрушиваются на заклинательницу одно за другим, и она начинает плакать сильнее, не имея и капли могущества, чтобы пошевелиться — потребовать ответа и надежды на то, что Равкой не правят монстры, а вера в святую спасительницу жива вместе с её сторонниками. Пальцы Дарклинга переворачивают страницу, делая всё окружающее более живым, облачая отвергаемой правдой. — Разве есть нужда плакать сейчас, Алина? — слова обрекают замереть. Девушка страшится поднять голову, обнаружить, что монстр смотрит прямо на неё. Дышать отчего-то становится тяжело, но голос Дарклинга звучит мягко, точно он сам подзывает её ближе, надеется приласкать. — Противостояния заканчиваются. Не всегда так, как пишут в сказках.       В выдуманных людьми историях побеждают герои — осколки чистого света и добра, но пред Алиной сидит властитель чудовищ, а им все святые понятия знакомы редко. — Когда.., — пробует девушка, замолкая мгновенно. Голос ломается точно сорванный истошным криком. Белые, лишённые цвета волосы скатываются с плеч, заслоняя взгляд, стоит голове опуститься глубже. Она боится. Чудится, что-то в теле может сломаться от всякого следующего слова, от каждого движения. — Когда была битва? — спрашивает заклинательница солнца, боясь услышать ответ — ужасаясь тому, что сама являет Дарклингу своё присутствие.       Для чего он сохраняет ей жизнь теперь, когда её тело пусто? Чтобы мучить? Оставить доживать отказническую жизни в боли потерь и страдании? — Прошёл месяц с того дня, когда стеклянные скифы вошли в Западную Равку, — Алина прикусывает язык. Вкус крови распускается во рту, а зрение застилает пеленой слёз.       Стеклянные скифы… Люмия… Западная Равка… Со сражения в Тенистом каньоне минует месяц. И столько же Дарклинг правит Равкой — столько властвуют монстры. Победило бы сопротивление, будь на их стороне сила заклинательницы солнца, Алина не знает. Предполагает лишь, что все они гибнут на серых песках каньона, над которым разворачивается голубое небо. Сбегает ли Николай, чтобы восстановиться и начать собирать армию вновь, девушка не спрашивает. Плечи и запястье не ощущают тяжесть усилителей, а в груди молчит, когда она тянется за силой, только тени вздрагивают под ногами — кусок, что касаясь скверны, сама Алина отрывает от сути Дарклинга, забирая себе во владение. Но его недостаточно — слишком мало, чтобы дать ей силу, исцелить изнеможённое борьбой тело и вдохнуть хоть каплю веры.       С ней не остаётся никто и ничто, кроме монстра, что сидит ныне пред святой мученицей. Властитель чудовищ принадлежит ей одной, правду о чём знают руины часовни и все ничегои, девушка этой истиной не попрекнётся. — О, Алина, я хотел бы тебя отблагодарить, — молвит Дарклинг елейно. Вдыхая глубоко, Алина заставляет себя поднять голову, взглянуть на него. По зубам тянется боль от того, насколько сильно она их сжимает. Мужчина откладывает книгу на столик, возлагая ногу на ногу и присматриваясь к ней. — За твой дар — единство страны. Мы потеряли достойное оружие для наших врагов, но эта земля была рождена целой и однажды воссоединилась бы вновь.       Кварц чужих глаз предстаёт холодным, испытывает её, являясь тем, что девушка не способна терпеть. Собственный взгляд сбегает к чёрному бархатному воротнику, огонькам канделябр и злосчастной книге, но она не имеет силы задержать его на Дарклинге с осознанием того, что делает в Тенистом каньоне. Его тьмы и волькр больше нет, как нет и стены, за которой могло бы укрыться ополчение. Это она — заклинательница солнца, дарит Еретику всю Равку, подносит на окаймлённом блюде. Он выигрывает войну, как и корону, как и всё, что на этой земле способен себе подчинить. И её — павшую святую спасительницу, мерзавец тоже выигрывает. — Оружие, которым ты грезил уничтожить запад Равки?! — огрызается Алина, смотря на Дарклинга исподлобья.       Рука норовит провалиться вновь, когда она вцепляется в подлокотник, поддерживая себя, но спина налетает на спинку стула, когда мужчина пред ней улыбается едва заметно. Но это выражение являет мрачное довольство, словно один горячий спрос даёт монстру то, что он давно желает и надеется найти. Расстояние между ними невелико, но Дарклинг неожиданно предстаёт далёким. Глаза щиплет, и в немощи Алина ощущает себя незначительной, неспособной и раздавленной чужим триумфом. Она не желает этого конца, хочет лишь отыскать в себе хоть лучик света, чтобы ковырять ногтями не дерево стула, а вцепиться ими в Дарклинга — показать, что покоя среди всех преступлений для него не будет. Алина может чувствовать мягкость его губ, что целовали её в макушку на руинах Керамзина с обещаниями, которые заклинательница солнца не могла допустить. И теперь ему достаточно пошевелить ладонью, чтобы её уничтожить. — И после того, сколько земли и людей мы потеряли, ты позволила себе в это верить.       Слёзы по щекам бегут быстрее с тем, как Дарклинг слегка склоняет голову набок. «Сделай меня своим злодеем». Он хотел, чтобы она в это верила, но Алина до боли сжимает челюсти — знает, что сгоряча выпалит ответ, которым монстр возжелает насладиться. Ещё в тот час, когда детей не обнаруживается на скифах, она позволяет себе усомниться. Приют обращается пепелищем, и на его руинах Дарклинг клянётся ей довести эту борьбу до конца, заставляет убедиться в своей безжалостности, поверить в то, что он не остановится ни пред чем. Как Еретик утверждает в Тенистом каньоне? Это гораздо проще — кичиться своей праведностью, полагаться на то, что в мире есть только чёрное и белое. Алина не позволяет себе осмотреться, но знает, что сколько бы предателей ни растерзали монстры, Равка всё ещё стоит. Верится, живут и Первая, и Вторая армии. По Малому дворцу, вероятно, бегают юные гриши. — Я не желаю править пеплом и костями, но тебя никогда не было трудно убедить в ином, — слова Дарклинга вонзаются в тело раскалёнными прутьями, и Алине хочется раскричаться, хоть и едва ли она соберёт на то силы.       Не одна рука чудовища вкладывает в неё эти истины, теми вскармливает и слово Апрата, и собственные союзники. Живы ли они теперь? Сбегает ли святая стража вновь? Но мысли о том теряются с тем, как сильно ноет в груди. Все жертвы теряют смысл с собственным поражением. Люди погибают зря. И она — святая мученица, тоже страдает зря. Алина вспоминает слова Дарклинга. Теперь она никто. Вероятно, девушка, которой она была раньше, ему бы поверила. Девушка, которой она является сейчас, не в настроении вестись на эту игру и совершенно не располагает могуществом, чтобы ей противиться. — Что ты сделал со мной? — дрожащий голос требует ответа. Месяц Алина проводит в беспамятстве и бреду. Кто её переодевает? Кто отпаивает её? Кто ухаживает? Кто не позволяет издохнуть? Солдатам проклятого Еретика, кажется, следовало бы отравить её под час болезни. — Что ты сделала с собой, маленькая мученица? — слова впиваются в кожу точно когти страшных тварей, брови Дарклинга слегка вздымаются со спросом, окуная в унижение. Но в ясном голосе слышатся едва различимые нотки боли и отчаяния, что явились заклинательнице солнца во время их последней битвы. Потеря солнечной сути для них одинаково губительна. Но чужая речь обращается властным требованием. — Скажи, твоя сила стоила этого? Борьбы за очередного принца-отказника, каких Равка видела уже множество. Войны, — с каждым словом губы Алины расходятся в улыбке кривой и ядовитой, и она начинает посмеиваться нервно раньше, чем мерзавец заканчивает говорить, — за которую всем твоим маленьким союзникам было суждено погибнуть. — Славная цена за мир без твоей тирании, — шипит девушка истошно. Дарклинг мгновение молчит, заключая во власть своего взгляда и возлагая руки на подлокотники кресла в какой-то чинной мере, словно место то способно быть его троном. — Веришь, Равке было бы лучше с нашей кончиной? — пальцы мужчины перебирают воздух, и Алина вдыхает глубоко, когда пара теневых лоскутков бросаются к его ладони, кружа сквозь пальцы. От Дарклинга, не следует сомневаться, не укрывается то, как она окутывает клинок тенями, направляя к его сердцу. Не этого ли он ждёт? Что заклинательница докажет ему свою полезность, лично явит причины, от которых Еретик бросит её в цепи, вновь возжелая завладеть. Но Алина знает, чувствует, что ей достаются лишь жалкие крупицы, от которых не может быть проку. Взгляд Дарклинга обращается к столу по другую сторону кабинета. — Отряды Второй армии прямо сейчас направляются к северной границе, потому что фьерданский король не упустит мгновение нашей слабости, чтобы напасть. Думаешь, мальчишка-бастард со страной без казны сможет выстоять их неистовость? — девушка верит, не грози её тело рассыпаться в любое мгновение, она бы усмехнулась. Нравятся же чудовищам эти мелочные унижения, и в каждом же вокруг они находят недостаточность. Вероятно, сам Николай рассмеялся бы тоже, но Алина молит только о том, чтобы он был жив. — Как скоро на эту землю явились бы отряды дрюскелей, чтобы истребить наших гришей? Кто бы знал, как восстановить численность Второй армии достаточно быстро, чтобы Равка не погрязла в очередной войне? Как быстро гриши бы исчезли в Керчии, украденные потерявшими страх купцами и охотниками? До сих пор моё существо защищало их. — Нашлись бы и другие, — собирая всё вредное, полное желчи настроение, язвит Алина, зная, что мера только позабавит, но не желая склоняться под чёрным всевластием. — Лучше и справедливее. Ты сам убивал гришей, подверг их ненависти за свои преступления… — Люди всегда нас ненавидели и боялись, — ладонь Дарклинга поднимается едва с тем, как он отмахивается, точно может отгонять надоедливое насекомое. Девушка могла бы подумать, что он взаправду раздражён её дурными манерами. То не приносит радость, одно только пустое гнилое довольство. — Задолго до моего рождения и любого ненавидимого тобой преступления. Я видел, как солдаты Первой армии бросают нас в клетки, оскверняют наших женщин, под оружием гонят их вместе с детьми, — Алина отворачивается, борясь с подступающей к горлу тошнотой, которую приносит память о словах Фёдора и гонениях гришей среди Первой армии, что проходят после неудавшегося переворота в Тенистом каньоне. — Мои воины знают, как изощрённо солдаты щенка расстреливали нас и расправлялись со столь немилой тебе жестокостью. Войну не выигрывают сердцами и добрыми словами. Но праведницей ты мнишь себя, — кивая, указывает Дарклинг. — Возможно, даже веришь, что расправы Ланцовых над нашим родом оправданы, в то время как мои непростительны.       Алина прикусывает язык. Нет. Она так не считает. Но чем большим бессмыслием Еретик обращает их войну, тем глубже в груди прорастает отчаяние. Девушка ему не сдастся. Не может, сколь бы ни был ныне отвратителен собственный вид. Сколь же жалкое зрелище она являет для Дарклинга? Для этого он велит её привести? Чтобы унизить и растоптать под своей непреложной правдой, иную из которых он не примет? Алина порывается ответить, утвердить своё, но голову одолевает кружение, пред глазами плывёт, она почти заваливается набок, глотая воздух и не замечая, что мужчина встаёт. Всё тело передёргивает с тем, как его хватка завладевает плечом удерживая, не позволяя упасть. — На сегодня достаточно, — кажется, Дарклинг обращает голову к дверям, намереваясь кого-то подозвать. — Нет, недостаточно!       Алина вцепляется в его рукав, когда зрение проясняется. Вся собственная постава струной натягивается, напрягаясь от тяжести чужой руки. Взгляд Еретика дёргается к ней, словно он не ожидает этой силы, когда девушка тянет его на себя, почти роняя их обоих. Стул под ней норовит покачнуться, но Дарклинг дёргает её на себя, обрекая перебирать руками по его одеждам, пока ладони не впиваются в лацканы чужого мундира. Ноги стоят некрепко, а хватка мужчины всё ещё сдавливает руку чуть выше локтя. Алина упадёт, если они оба отпустят. Одышка владеет над грудью, пока девушка неотвратимо сцепляется взглядами со своим монстром. Гриши не болеют, тогда почему же во всём теле болит? Хочется поселить эту муку в теле Еретика, заставить его страдать вместо всех тех, кто гибнет зазря. — Что со мной происходит? — шепчет Алина, так что даже треск огня вокруг звучит звонче. Чудовище пред ней знает слабость её тела, в этом не приходится сомневаться. Но за близостью его нечеловеческих глаз больше не разобрать довольства или триумфа. — Отвечай же, — требует она с надрывом. — Сила поддерживает жизнь гриша, — голос Дарклинга звучит ровно. Девушка сдаётся дрожи, когда его рука поднимается, и она ожидает, что та ляжет на шею, надавит, к себе склонит. Но ладонь поднимается ко лбу, убирая взмокшие волосы с лица. Пальцы скользят по коже невесомо и ласково, отчего Алина на мгновение прикрывает глаза. — Мы неотделимы друг от друга. Лиши птицу крыльев, и она умрёт в тоске о полёте и голоде, — слово обрекает взгляд скользнуть по лицу мужчины — по его правильным чертам и фарфоровой коже. Ткань перчаток резко становится противна. И Алина надеется, что ей удастся собрать силу, чтобы дотянуться до шеи мерзавца, но его взгляд зовёт задрать голову. Кости ломит. — Думаешь, можно оторвать от себя часть и всё ещё крепко стоять на ногах? Твоя болезнь будет становиться только хуже, — точно обещание выговаривает Дарклинг. — Зрение ухудшится, ты потеряешь способность ходить… Это, — его губы дёргаются точно в нужде скривиться, но мужчина того себе не дозволяет, — уловка моего предка. Цена за скверну и могущество трёх усилителей. Но ты знаешь об этом, — нежность речи является с улыбкой, от которой веет холодом и незабытой скорбью. — Уверен, старуха поведала тебе немало о природе нашей крови. — Тебе гнусно это, — бормочет Алина над чужой грудью, уязвляет воистину жалко. — То, что Багра рассказала мне столь много. То, сколько она мне поведала, чтобы я могла тебя одолеть. Какого это, когда твоя собственная мать вкладывает твоему врагу оружие против тебя? — под скудной хваткой собственных ладоней девушка не упускает это мгновение — намерение Дарклинга отстраниться от неё.       Стоял бы он пред заклинательницей солнца иным, если бы тогда — после Эльбьена, она ответила на его зов? И стоит ли для него эта утрата хоть что-то теперь, когда мерзкий Еретик получает всё, за чем столь долго шёл? — Мне следовало рассмотреть раньше, — единственное, что отвечает Дарклинг. Кварц в его глазах являет равнодушие и уже в следующее мгновение обращается сталью, когда мужчина вздёргивает брови. Его ладонь в этот час обнимает лицо, пальцы невесомо играют в волосах, будто он может удерживать в своих руках нечто хрупкое и давно изломанное. — Думаешь, она умерла за тебя? Может, за щенка Ланцова, за твоих маленьких друзей или, пусть даже, саму Равку? — Они живы? — едва слышно спрашивает Алина, топча под ногами чужую трагедию. То от Дарклинга не укрывается, его губы вновь расходятся в улыбке. — Пока, — выдох рвётся с уст. С единственным словом мученица способна упасть. Он не убьёт их. Не столь быстро, если может использовать. — Но ты рассудишь для меня их судьбу. — И что ты сделаешь, если я откажусь? — рычит девушка, скребя ногтями чужой мундир. Что бы Дарклинг в это мгновение не находил пред собой, оно предстаёт для него желанным. — Повесишь на деревьях в королевских садах, как ты сделал это с Боткиным, гришами-экзаменаторами и воспитателями приюта? — Всё тобой сказанное. Но в этот раз ты будешь смотреть, — заключает Еретик безжалостно. И глотая стон боли, Алина бросает ладони к его шее. — Ты монстр! — плюёт она, пока Дарклинг перехватывает слабые руки. — Последний ублюдок! Растерял желание сражаться?! — огрызается вновь, когда он оставляет её подле стула, разворачиваясь к столу с кинжалом. Но девушка не возвращается к отведённому ей месту, направляется за ним, надеясь ухватиться за спину, но на дрожащих ногах мгновенно оседает на пол. Тени дрожат вместе с ней — единственные, что готовы ей покориться. — Тут и сражаться нечего, — присаживается мерзавец на подлокотник кресла, подхватывая на руки окровавленный кинжал. Упираясь ладонями в трезвяще холодный камень полов, Алина не желает возносить голову, борясь со рвущимся всхлипом. Но Дарклинг на неё не смотрит, прокручивая сталь в руках. От измученного разума не укрывается то, что он не позволяет ей себя коснуться. — Ползаешь на коленях без силы и слова. Твоя маленькая армия погибла за цель, которой не было. Сопротивление мальчишки Ланцова складывает оружия, а их принц прозябает в моей власти, — девушка накрывает рот ладонью, когда с губ слетает высокое «нет!». — Но всё равно дерзишь. — Иначе ты начнёшь позволять себе слишком много. — Мне знакома эта жажда лучшего, Алина, — слова Дарклинга звучат отдалённо, словно он говорит не с врагом, а давней союзницей. Она не пытается встать или хотя бы ползти, этого он от неё не получит. — Лучшего для своих людей — для тех, кого ты взялась защищать. И мы оба жаждали той битвы, ты помнишь? — признавать не хочется, и девушка прижимает руки к груди, точно в нужде защитить то малое, что остаётся от собственного сердца. — Я знаю твои намерения. Твою безнадёжную решимость, отчаянное желание дотянуться до меня. Я знаю их. Они тоже были мне близки. Как и разочарования. Как и сомнения. — Нет никаких сомнений, — ворчит Алина себе под нос, не ожидая, что Дарклинг придаст её вредности значение. Он хочет, чтобы она сомневалась, а девушка не желает позволять ему больше. Плечи вздрагивают с этим чудным звуком — с тем, как сам Чёрный Еретик усмехается, и мера эта таит опороченную безмятежность. — Сопротивляйся этому, сколько пожелаешь. Вечность не хуже стали умеет ломать. — Ты не можешь знать, что я чувствую, — упрямо обращается мученица. Распущенные меж ними нити его развратили, заставили поверить в слишком многое, но у Алины в груди ноет, и она не попрекается лишь одной правдой. — Этой связи нет. — Нет ли? «Это неправильно», — звучат в голове слова Дарклинга, а вместе с ними приходит память о его отчаянии и незнакомом страдании. Хочется ринуться к нему — требовать провести пальцами по шее, приложить ладонь к щеке, чтобы окунуть его в эту пустоту, заставить его слушать молчание, потому что на зов усилителя не откликнется сила. И сама Алина желает его коснуться тоже, искоренить надежду и отринуть прилив уверенности, что никогда более не вернётся. В ней не остаётся света, что мог бы потянуться к Дарклингу, только тени дрожат вокруг. Забава. Уловка. Цирковой фокус. Тогда почему же он желает, чтобы она сомневалась? — Правда такова, — смотря на девушку со своего негласного трона, мужчина опускает к ней руку с раскрытой ладонью. Жест, что остаётся непонятым. Поможет ли он ей подняться, если Алина потянется в ответ? Но она лишь продолжает смотреть, — что даже Илье Морозову не под силу изменить суть того, что сотворено самой природой.       На губах рвётся не то стон, не то рёв, когда от руки чудовища возносятся тонкие лучики света, собираясь в слабое солнце на чужой ладони. Его ключ к люмии. Часть, пропажу которой заклинательница никогда не могла обнаружить внутри себя. Она бросается к предплечью Дарклинга, словно может светило отобрать и спрятать у своей груди, но то погасает мгновенно. Монстр не говорит, и Алина понимает сама — этот осколок не может существовать без неё, а значит, солнечная сила где-то там — глубоко прячется, но девушка исчерпывает слишком много, чтобы пережить могущество усилителей Морозова. Она молчит, тая ужас. Заклинательница солнца проигрывает Дарклингу всё, но для него более никогда не будет пути владеть её силой. — Я не буду есть, — бросает в его сторону Алина, когда опричник и гриш-сердцебит являются из-за высоких дверей, чтобы отвести её обратно в покои. — Я не буду пить. Лучше я сгнию в тех комнатах, чем позволю твоей чудовищной воле обратить меня к себе. — Это исправимо, — обещает её монстр. Что-то меняется в его лице со злыми клятвами на языке заклинательницы солнца. Даже сейчас, когда нет иного пути вернуть собственное могущество, она не выбирает его. И зарекается, что не выберет никогда. — Где он? — не отводя взгляд от клинка в руках Дарклинга, вопрошает Алина, когда её берут под руки, норовя увести, но собирая последнюю силу в ногах, она того не дозволяет. — Где Мал?! — Отведите заклинательницу солнца к её мальчишке-любовнику, — приказывает Дарклинг своим солдатам. На руках тех девушка повисает, когда у неё подламываются ноги с беззвучным криком. — Похоже, когда дело касается тебя, маленькая святая, я становлюсь заложником собственных ожиданий. Я сохранил его тело, Алина. Для тебя.       Весь мир наполняется звоном рыдания, за которым она не заботится, если кто-то из обитателей Большого дворца услышит или увидит её. Девушка не перестаёт смотреть на свои бледные ладони, что были залиты кровью Мала. У Толи и Тамары должно было получиться… Но разве возможно родить жить из ничего? И если у Ильи Морозова на то уходят сотни лет, то чего девочка-мученица требует от гришей-корпориалов? Оставленная её рукой рана не несёт ничего, кроме смерти, и когда её приводят в подвалы Малого дворца, Алина не перестаёт цепляться за знакомые одежды — в точности те же, в которых они заходят в каньон. Кажется, пока тело сотрясается от холода и сырости, девушка не перестаёт слышать голос Мала в голове, пока руки судорожно перебирают иссохшие волосы, гладят его заледеневшее тело, что меняется мало с тех пор, как она оставляет то близнецам. Верится, вой заклинательницы солнца должен быть слышен всей Ос-Альте, но ей не позволяют Мала оплакать — не столь долго, как Алина нуждается, хоть и верит, что и вечности не будет достаточно.

•

      Картина преследует заклинательницу солнца повсюду. Она помнит холод и неестественную твёрдость, которую ощущает, когда касается лба Мала губами. Она запоминает синеватый цвет его кожи, что смутно походит на человеческий. Увидеть его вновь Алине не позволяет, и она окутывается скорбью, точно одеялом, грозясь расцарапать лицо любому, кто испробует к ней подойти или понадеется коснуться. Девушка стремится данное Дарклингу обещание сдержать, но когда она отказывается есть, её кормят силой, мало расценивая попытки протеста за сносные. Целители не позволяют вывернуть собственный желудок. Окна комнат взаправду оказываются заколочены, не пропуская и лучик дневного света, а покинуть покои в световой час заклинательнице не позволяют, водя по дворцу только в ночь. Недели пронизаны отчаянием, с которым Алине удаётся узнать мало. Близнецы мертвы — они оказывают сопротивление, когда солдаты Дарклинга намереваются забрать сол-властительницу и погибают в сражении. Николай, от ночи к другой меняя обличье человека и монстра, пленён вместе с остальными. Равка готовится к продолжению войны на севере.       Многие дни Алина проводит на стуле под окном, скребёт ногтями доски и в яростном страдании надеется, что хотя бы лучик соскользнёт ей под пальцы. Ей нужно на улицы — нужно к солнцу, и Дарклинг этот голод знает. Он просит о её визите редко и чаще прочего отвлечён делами раздробленной и истощённой войной Равки. И у него есть вечность, чтобы вести эту игру. Алина могла бы просить о его аудиенции сама, умолять вернуть ей силу, но у всего есть цена. И ей тошно от того, что чем больше дней она проводит во мраке, тем незначительнее становятся требования и все чужие нужды. Солнце принадлежит ей и ей одной как единственное, что девушка теперь способна иметь. Она не перестаёт вспоминать его тепло и мерцание, непокорный нрав солнца и его ласку. Заклинательница не устаёт просить прощения, обращаясь к чему-то внутри себя, что ныне с трудом поддерживает её здоровье или хотя бы крепость ног. Жажда большего связывает её с Дарклингом, и ту не искоренить в себе и не вырезать, даже скверне то оказывается неподвластно.       В одну из ночей Алина требует с самозванным королём встречи. Хмурый молчаливый опричник отвечает ей единственное «Его величество занят», но девушка этот ответ принимать не желает, намереваясь покинуть покои. Ей не совладать с избранным воином Дарклинга, но вспоминая свою уловку в Белом соборе, заклинательница зовёт тени вокруг себя содрогнуться, направляет их на опричника, заставляя того отступить. Алина бегло перебирает ногами, не переставая оглядываться и не останавливаясь, когда стражи её окликают. Ноги ведут к Малому дворцу — к его тёмным ходам и пустующему Залу военного совета, где девушка надеется встретить Чёрного царя. Рука замирает на мягкой ткани его кафтана, оставленного на спинке одного из стульев. Значит, он был здесь недавно. Слыша за стенами голоса, Алина подхватывает чужую вещь и бросается прочь. Показанным Багрой ходом она спускается в туннели под дворцами, надеясь отыскать среди них те, что проведут к темницам. Пещеры исполнены голосами и стонами пленных. Догадаться о том, где держат её друзей, оказывается нетрудно — те содержатся отдельно, и подле их решёток стоят дополнительные пары стражей, которых Алина отсылает, проворачивая ту же уловку с тенями, пред тем набрасывая на плечи кафтан Дарклинга. Девушка с трудом сопротивляется нужде рассыпаться, когда один из солдат обращается к ней с незабытым «сол-королева». У металлических прутьев она опускается на колена, первой находя Женю — её прекрасную Женю, чьи руки предстают сухими и холодными. Николай, кажется, в хрипящем голосе что-то шутит даже в этот час, но Алина только захлёбывается плачем. Союзники ожидают увидеть святую спасительницу замученной, и она кажется, верит, что увидит их замученными тоже. Они все живы — это единственное, что важно. Они что-нибудь придумают, как делают это и всегда. Если Николай жив, значит, у Равки есть её законный король, и ничего ещё не кончено. Но надежда на то рушится, кто-то у решёток вскрикивает, а Алина не успевает обернуться, когда её берут за воротник. Она не слышит, как он подходит, и заставляет себя не поддаваться ужасу, когда Дарклинг является из мрака, тьма клубится вокруг него. Пленники, слышатся, вскакивают на ноги. — А я почти не поверил, — качает он головой с видным извращённым одобрением, — когда стражи донесли о том, что ты носишь мой кафтан и раздаёшь указы. Хорошо, Алина, — с похвалой дрожь бежит по спине, когда Еретик разворачивает её к темницам и склоняется над ухом. — Но мы договаривались иначе, моя способная ученица. — Убери от неё руки! — гаркает Николай. — Оставь её в покое! — голоса Зои и Жени надрываются наперебой друг другу. — Не трогай их, так я рассуждаю, — сквозь сжатые зубы велит заклинательница солнца, вспоминая об их разговоре и страшась пошевелиться. Ей кажется, Дарклинг щёлкнет пальцами, и из мрака явятся ничегои. Друзья кричат, указывают не верить его словам, и вероятно, так будет правильно. Но Алина более не стерпит бессилие ни для себя, ни для их блага. — Я хотела говорить с тобой. Мы покинем эти подвалы вместе.       Еретик, слышится, хмыкает, не переставая её рассматривать. Он, нет сомнений, каждое её намерение видит и всякую нужду знает. Сырые каменные коридоры вдали освещаются факелами, вокруг поднимается гул голосов, что принадлежат всем выжившим союзникам. Они требуют, чтобы Дарклинг оставил их святую. Но это она приводит их во власть монстров, и ей одной отведено против него выступить. — Я подойду сама, — задирая голову, указывает Алина, голову поворачивая к плечу, потому что рука мужчины всё ещё лежит на её загривке.       В ней нет силы. Нет и власти. И в тот же час нет желания ему подчиниться, сколь бы малое теперь ни было отведено заклинательнице солнца. И с окликами друзей она с трудом собирает силу, чтобы направиться прочь от пленников. Девушка только прямит спину, когда огонь рисует на её лице дорожки слёз, а Дарклинг проводит её сквозь своих солдат. Алина не понимает, куда они направляются, пока она молчаливо следует за королём-узурпатором. Его рубашка слегка смята, лишена кричащих о титуле одеяний, и нетрудно догадаться, минуты разделяют их в зале военного совета. Девушка почти захлёбывается ледяным ночным воздухом, когда узкие двери Большого дворца выпускают их на улицы. Она запинается, кажется, валится с ног, задирая голову к небу, но Дарклинг того не дозволяет, вольно хватая за руку. Холодный свет луны и звёзд завладевает разумом, и Алина не находит силу или желание оторвать от них взгляд. Человека, как оказывается, можно заключить в кромешную темноту, но помести вы его даже под самое яркое дневное солнце, рядом всегда найдётся место тени. В груди всё ещё молчит, но заклинательница чувствует, как свечение ночного неба окружает её, подпитывает. — Завтра утром я желаю выйти на улицы, — изъявляет она волю, не обращая взгляд к Дарклингу, когда его рука её покидает. — Солнце принадлежит мне, я желаю его видеть. — Я буду ожидать, что прислуге вновь не придётся кормить тебя с ложки, Алина, — указывает Еретик, и она могла бы подумать, что он говорит о капризном ребёнке. Девушка только качает головой.       Она найдёт иной путь сопротивления, обязательно найдёт. Ради Мала, ради Николая, ради Зои, Жени и Давида — ради всех, чья кровь окропляет равкианскую землю. — Ты проиграл, — усмехаясь, повторяет Алина, как делала и в бреду. Они будут жить и воевать и всегда будут порознь. Одно в этой войне мерзавцу не достаётся. Он селит чернь в сердце, но оно никогда не будет принадлежать ему, даже если заклинательница воззовёт к силе вновь и проживёт с ним вечность, ходя по одной земле. — Ты один. Ты всегда будешь один. — Нет, Алина, — пальцы Дарклинга мажут по щеке, но в следующее мгновение он властно разворачивает её лицо к себе. Касание распускает тепло под кожей, и монстр кивает довольно, когда глаза девушки распахиваются. Её кожа заходится едва заметным сиянием, что отражается в кварце глаз. — Мы начнём заново, как тебе и было предначертано. Я много лет ждал тебя, твоё сопротивление было достойно. Но теперь всё будет иначе. — Любой ценой? Дарклинг кивает. Любой ценой.