ritual

заброшки в общем – место невеселое. место, полное грязи, стекла, сомнительных запахов, чаще – пьяных школьников, реже – бомжей с грустными-грустными глазами, но дикими, почти как у собак. у человека перед антоном, кажется, такие же, но пахнет вдвое приятней. многим лучше, чем бомжи, пьяные школьники и неэксплуатированные здания. у человека напротив длинные, пушистые волосы, губы, треснутые ближе к уголкам, и лёгкая улыбка, не особо сочетающуюся с выражением на глубине зрачка. антон смотрится в чужое выражение, как в зеркальце. смотрится и не может определить: ни возраста, ни точного пола, ни отношения к бледному, вытянутому лицу. конечно, антон врет. он понимает – перед ним парень, смутно помнит черты, форму губ, глубину глаз, но улыбается не от узнавания, улыбается, потому что неожиданно хорошо. когда перелезал через низкий бетон забора, было плохо: зол до боли в зубах. переступал покоцанные ступени с нарастающим желанием выбить последние из целых стекол, желательно порезаться осколками, желательнее порезать первого, кто появится на глаза. когда проходил в глубь коридора, уже осознавал, что кто-то обязан подвернуться под руку. внутреннее предупреждение не помогло. когда уставшим, собачьим выражением к собачьему, уставшему, антон удивился. антон громко вздохнул, а человеческого напротив коснулась улыбка, и антон не смог не повториться. на секунду раздражение ушло на второй план. нет ничего непривычного в странном, каменном воздухе, пустых оконных рамах. человек-отражение не менее грамотный, правильный среди красных надписей по стенам. непривычно только то, как антон задержал взгляд на красноте и мягкости, спрятанной под человеческими губами. улыбка переросла в оскал, открытая, бескрайняя ладонь потянулась ближе к звонкой пряжке. антон ответил без промедления, но снова задержался под человеческими глазами оттенка льда. – антон, да? ну, че здесь забыл? – не знаю. абрамов почти не врет. по комнате ползет шум летнего сквозняка, а человеческое лицо наклоняется вбок, как собачье. антон говорит, что у него всегда были только из пернатых. парень смеется в голос, что должно быть неловким, как водить по коже острием ножа, но таким неожиданно – очевидно – не становится. слово за словом, попеременно смотреть глаза в глаза. антон почти забывает, что на кого-то злился до скрежета в челюсти. приходится вспомнить через месяц-полтора: и причину, и зуд раздражения, осевший под горлом. от него не избавишься. его не расчесать, по крайней мере, не без колющего, режущего и смешного до коликов. встречаются в пустом дверном проёме, за окном клонит к ночи, у абрамова в руках – сладость самогона. человеческие глаза напротив смешливо сужаются, лед склонен плавится под градусом, что выше тридцати. вообще, вышло забавно. на этот раз, когда ругались с матерью, в голову ударило первым делом не раздражение, даже не детский испуг. пришло узнавание. пришло странное видение с тоном красного и мягкого под глубиной глаз, и почему-то (по чему-то?) это ударило. выскользнув из забитой бухими, побитыми школьниками квартиры, антон призрачно знал, что и как правильно говорить. повернулся точно к человеческим, вневременным и одновременно самым повторяемым глазам – парень напротив снова с дурью растянул губы, покосившись к стеклу в антоновых руках. колющее, режущее, веселое. без вопросов и без слов согласились разделить. сели на холод бетона, и человеческое лицо напротив поспешило задвигаться, выкладывало самые бессмысленные и беспечные слова. звуки, слоги связывались в глубокие складки, но не глубже и не нежнее кожи чужих век. антоновы глаза постепенно, но безропотно опускаются. от глубоких, нежных век. по странно-крупному носу с курносым кончиком. к совершенно неженской щетине, в свете тонкого освещения какой-то голубой и слишком контрастной в сравнении со светлой кожей. раздался тихий свет смеха, и антон призрачно знал, что будет дальше, поэтому сам подкладываться плечами под силу рук. мягкость и краснота осторожно изучали улыбку, перетекающую в острых оскал. плотные щеки грамотно ложились под ладони. их голодные касания щипали, мяли, повторяли рост-падение поцелуев, тёрлись о голубую в тонком освещении щетину. антону, не убегая мягкостью и краснотой, улыбнулись и притянулись ближе, а пахнет – спиртом, бетоном, отчего-то больницей и чем-то неуловимым, приятным, как шлейф девочек-старшачек и пломбирный торт. почти как правильный угол в сексе и глаза в глаза, бедро к бедру; антон не опускает век и любуется тем, как трепещут томные ресницы. поцелуй не углубили. влад продолжает без умолку болтать, ни разу не признавшись, что он – влад. а антон врал. конечно, он знает; заместо легкого головокружения приходит раздражение и теплится, горит призрак узнавания. из горя задетой чести и желания, громкого-громкого, громче, чем тяга к мягкости и красноте, отомстить антон перед тем, как расстаться ближе к рассвету, кусает чужую линию рта и впивается ногтями под пупком, у выступающих косточек таза. влад пользуется безнаказанностью, или выходит так, что пользуется антон – вопрос нерешенный. уходят на мирной ноте. перед сном антон лелеет воспоминание: забитый пьяными, побитыми школьниками загородный дом. самогонка, запитая вином с женских рук, гогот и солнце. раздвинутый крепкие бедра, расплывающиеся по крышке унитаза. грязно, но похуй, грустно, но похуй, антону нравится, по-позорному любо да дорого на них смотреть: у влада очаровательная манера держать свои ноги то по-скромному сложенными, то косолапить с несравнимой приступью. когда пьяный, можно признать, что красиво. когда пьяный, можно крепко вцепиться в кожу под преступно короткими шортами – или так кажется только антону? можно царапать их бледный свет, можно стягивать резинку вниз и любоваться. владик молчит. он красивый, ему можно, а отсасывать – нужно, чтобы владик кусал тыльную сторону ладони и закатывал красивые призрачные глаза. антон едва слышно хмыкает с членом между губ и второй рукой поправляет стояк в джинсах. очаровательно; коленки режет твердость пола, но антону похуй. антону весело: че, владик, больше не такой смелый и крутой? абрамов засыпает с надеждой, что влад даст отсосать ему еще хотя бы один разочек.