минное поле

Олег думает, что ему повезло. Потому что Олег вернулся живым, целым и даже нормальным. Контузия и лопнувшая перепонка не в счёт. Когда приезжаешь из места, где в метре от тебя человек за секунду превращается в месиво, начинаешь уметь быть благодарным. Олег видел дохрена и больше, чтобы выучить простое «спасибо, господи»; он видел, как навылет простреливали башку, как рвутся на просратой растяжке — а в песке лески под ногами не видно, и барханы обманчиво девственны; да что уж там, даже воздух в пустынях песчаный, и ночью нихуя и ни зги; но это чужим, местные песок и слышат, и чуят. Олег со временем тоже научился. Наглядные примеры смерти от малейшего проёба пиздец мотивировали. Ещё Олег научился убивать. Не то чтобы до командировки их не учили. Нет, приехал Олег надроченным на стрельбу, промытым от моральных принципов и нежно влюблённым в штык-нож; только, увы, на мишенях было попроще. Когда-то, в далёком детстве, которое ощущается гораздо дальше, когда тебе чуть за двадцать, Олег хотел стать ментом. Запоем читал детективы, смотрел пиратки американских боевиков. Главной проёбкой — это Олег запомнил — для бравых американских копов было причинить смерть. После этого неизменно шли сопли и лирика. Какой-нибудь Джо на экране кассетника срал нравственными страданиями и пил виски. У Олега после первого трупа нихрена не было. И после второго, и после десятого. Ёкнуло в груди только однажды, когда подослали обвешанных гражданских, баб и подростков, а после ликвидации замерло, как припаянное, и больше будто не билось совсем. Олег думал холодно и действовал отлаженно, машинально, даже когда голова и контакты-5 на броне горели. Это называется «профессионализм». Контрактник — профессионал по определению. Профессионально воевать — это тоже работа. Когда делаешь что-то регулярно, вырабатывается техника. В рукопашной Олег выработал свою, позаимствовав у мышечной памяти то, чему когда-то учил отец: скотину надо резать стреножив, по горлу, так, чтобы кровь шла на восток. Олег действовал в два приёма: бил в лоб и полосовал под челюсть. Штык-нож в те месяцы сросся с ладонью. Аж древко забурело. Олег сам, как это древко, пропитался кровью, и весь его отряд тоже, и в песчаных топях, когда в полдень земля превращалась в раскалённую сковородку, над миражами стоял запах железной окалины, — это был запах многолетней резни. Олегу очень нравилось выражение про верёвочку. То, которое «сколь верёвочка не вейся». Страх смерти сильно плавил мозги, и какие-то умные мужики свыше придумали рационализировать пушечное мясо и щедро докладывали в сух пай шоколад и таблетки; дешёвая манипуляция с эндорфином работала на ура. Страшно больше не было. Что за таблетки, Олег примерно догадывался. Все догадывались. Не надо было быть семь пядей во лбу. В позднесоветской прессе десять лет назад радостно обсасывали героин — таблетки для героев, придуманные американскими умными мужиками к годовщине вьетнамской кампании. Таблетки, кстати, можно было не жрать. Но все жрали. Олег тоже. Проще было потом отсидеть на метадоне, чем чистым лежать в цинковом ящике после нервного срыва на высоте вылазки. Олег себе доверял, да, но, как говорится, доверяя, проверяй, — проверять Олег не хотел. Про верёвочку: свою пулю-дуру Олег нашёл. Точнее, она его: в сан блок, где глушили спирт, периодически ротируясь, члены подразделения, залетел фугас. Олега спасло желание отлить по нужде; стенка из ящиков с медикаментозной хуйнёй, за которую он отошёл, самортизировала ударную волну: Олега оглушило и присыпало, шлёпнув по башке, порезав лицо, грудь и руки, но это всё были мелочи — и потом, когда откопали и выяснилось, что Олег нихуя не слышит, было мелочью; Олег видел три обожжённых трупа, нафаршированных осколками, и потому знал: ему повезло. На реабилитацию отправили самолётом. Пару месяцев Олег провалялся в больничке, потом съебался; балаклавный загар на нём, от природы чернявом, почти не виднелся. Железки из груди выковыряли, подшили. Башка почти не болела. Слух вернулся; правда, на пятьдесят процентов: левое ухо всё ещё нихуя не слышало, поэтому баб Олег водил исключительно под левую руку. Девчонкам он нравился: весь такой поджарый, заряженный, с жетонами, — Олегу девчонки тоже нравились, и их умильное желание вы́ходить, больше инстинктивное; Олег решил, что влюбится, для приличия выучится на какую-нибудь хуйню типа соц эка, и пойдёт в росинкас. Любовь долго не выбирал; Анька была хороша: смешная, выпускница педа, с крепкой задницей и белыми крупными зубами, которыми только и можно было такую классную жопу наесть. Погуляли, подарил цветы, подарил безделушку с брильянтиком, игрушечку плюшевую, пооткрывал перед ней дверки — съехались. Анечка впорхнула в тёмную съёмную Олегову двушку и сразу стало как-то светлее. Заполнились полочки в ванной, забренчали тарелочки. Олег вспомнил, что когда-то любил готовить, — Анечка после защиты диплома пока отдыхала, а последние майские дни в Питере были особенно ласковы. Они медленно бродили по Ваське до приятного зуда в ногах, по возвращении в четыре руки сочиняли ужин; Аня читала вслух свои любимые страницы из Блока, Олег приносил ей кофе в постель. Это было очень правильно. И, как всё правильное, идиллическое, просуществовало недолго. По пизде всё пошло уже к августу. Хотя кольцо было куплено по мерке, украдкой снятой ниточкой с безымянного. Первично: к Олегу вернулись сны. Сначала смутные, редкие, они постепенно участились, набрали краски и детали; Олегу снился бледный рассвет и рыжие глиняные хибары в низине, и в расслоившемся от духоты воздухе визжали разрывы, и рядом кто-то обязательно падал плашмя, и сосало под ложечкой давно забытое чувство: было пусто и жутко, потому что утром говорил с человеком, а сейчас он упал и не встаёт, — и Олег просыпался, загнанный, с одышкой, как будто правда бежал очередной марафон миротворца. Аня спала рядом и слишком чутко. Олег сначала не рассказывал, отмахивался: «кошмар, забей, кошечка» — но скоро стало совсем невыносимо; рассказал. Аня выслушала очень внимательно. Сочувственно покивала, погладила по руке. — Молодец, что рассказал, — закрепляюще кивнула она в конце и сжала пальцы Олега своими, смешными, маленькими, — Пожалуйста, если будет снова плохо, делись со мной. Олег благодарно поцеловал её ладошку. Костяшки под губами подрагивали. Когда снова приснился песок, Олег ей рассказал. И в следующий раз тоже. Не потому что послушался просьбы; просто самому было уже никак. Аня слушала. Сочувственно гладила по плечу. И Олег рассказывал снова. С новыми деталями, но, в целом, всё то же. Аня уже не гладила, а барабанила своими смешными пальчиками по столешнице. И однажды, в очередной раз пережив ту вылазку, изливаясь ей, Олег вдруг понял: Аня не слушает. Ей надоело. И тут же шпилькой в череп врезалась вторая догадка: она никогда не поймёт. А, значит, бесполезно; и Олег замолчал. И всё стало почти по-прежнему. Они всё так же гуляли по Ваське, хоть и реже; Анечка нашла работу, Олег не возражал; хотя деньги были, но пусть; её право. Олег, в силу последнего, вдруг оказался предоставлен сам себе с восьми до шести пять дней в неделю, а быть наедине с собой оказалось нестерпимо хуёво, — и Олег, памятуя армейские принципы постижения дзена, начал пить. Так, по-смешному: рюмочку, для разгона тоски. Аню с работы встречал в хорошем настроении, с готовым ужином. Аня сначала радовалась, потом хмурилась: «от тебя опять пахнет». Олег смеялся. Рюмочка двоилась, троилась. Медленно, но верно Олег укатывался в хронический запой. Он пил вечером, чтобы заснуть, утром пил, потому что проснулся; сквозь залитые веки не сразу понял, что Анечка однажды вдруг ушла. Собрала своё барахло, смела тюбики с полок в ванной. Насовсем, значит. Попробовал писать, звонить, — вхолостую. Олег со злой решимостью одобрил: правильно, нахуй ей, такой, меня, такого. И запил уже разухабисто, с азартом; по-чёрному. В себя пришёл неожиданно. Как вынырнул; оп, а уже ноябрь. Осень, смазанная, смутная, пронеслась однодневкой, — стало тошно и страшно. Олег щерился скуластому чму в зеркале: слабак, ради такого ли мы с тобой тогда зубами перекусывали изолят? А осколок с мясом из плеча зачем выковыривали, сами, наживую, в пасть ещё кожух сунули — чтоб язык не откусить от боли, а адски больно ведь было, Олеж, помнишь? Измождённое синькой рыло в ответ таращилось пустыми глазами. Зазеркальный Олег всё помнил. Такое хуй забудешь. В плече на месте осколка теперь зияла воронка, заполненная рубцовой тканью, и на спине белел рубец, на груди ещё несколько; Олег весь — один большой памятный рубец. И этот рубец всё время ноет, хотя говорят, что огнестрельные раны не гноятся; наверное, очередной врачебный пиздёж, иначе почему болит, как инфицированная? (Огнестрельные раны асептичны, потому что снаряд, проходя через ткани, коагулирует зону первичной травматизации.) Во имя жизнелюбия Олег вшивает торпеду и грозится начать заново. Гладко выбритым, с отмытыми в зиму окнами. К гражданке можно привыкнуть. Рутина — вариант дисциплины. Если каждый день вставать в шесть, каждый день чистить зубы в шесть двадцать, каждый день час перед сном ходить туда-обратно в сквере за ЖК, шансов слететь с катушек в разы меньше. С рельсов подвижные составы сходят всё-таки реже, чем с шоссе. Олег ставит себя на рельсы среднестатистической жизни; читает какую-то хуйню из философии, мониторит хэдхантер, перескакивая из одного ЧОПа в другой; со временем он убеждается: да, к гражданке привыкнуть можно. К скуке не получается. От скуки хочется лезть на потолок. Выть, лупить стены. Повеситься. Год в подрывниках идёт за три, и если считать так, то добрую двадцатку — треть от усреднённого — Олег провел на консервных банках с риском саморасчлениться. Поэтому без лесочки ему уже непривычно. Вне адреностимулов 24/7 мозг справляется хуёво, в животе зияет картечной дырой; сны, сначала по ошибке принятые за наказание, оказались единственной отдушиной, — после них Олег просыпается мокрым, сжатым в мышечном гипертонусе, непривычно живым. Как тогда, когда отломок МГМ встрял между рёбрами, чудом не порвав лёгкие и перикард, Олегу везёт ещё раз: друг детства говорит: там человечка ищут. С навыками, правами трёх категорий, опытом в полевых, мультизадачного, чтоб и пирог испечь, и пизду отлизать; «тебе подойдёт, короче». Короче. Олегу впервые за долгое время интересно. На собеседовании гэбист в штатском полосует холодными острыми глазами. Олег сидит расслабленный, по привычке держит ведущую руку у бедра; для него, облетевшего с концертами полсаванны, шмоны ощущаются чем-то будничным. О себе рассказывает выученно, сухо, как на свиданиях с тиндера; золотое правило: не пизди лишнего. Всегда работает. После собеса отвозят на полигон, дают поиграть в игрушечки. Крупностволки в ладонь ложатся приятной тяжестью и мелкий калибр после них брать не очень; Олег понимает: соскучился. В вопросе под звёздочкой, про особые навыки, он выделяет в себе два: полиглот и кулинар. И то, и другое в относительной степени. Сирийские заложники его понимали, жрать было вкусно — считается. Ему перезванивают. Вы, типа, наняты. Наниматель не вызывает у Олега ничего, кроме лёгкого презрения пролетария к буржуазии. Перед непосредственным знакомством Олега инструктируют: богатенького ричи надо будет конвоировать и обслуживать: отвезти, забрать, сопроводить на светский раут, прикрыть, напомнить поесть, оградить от нежелательных контактов с прессой и проч. Олег сначала хочет ухмыльнуться: «так это вам лучше няньку искать». А потом видит сумму в контракте. И челюсть сама защёлкивается. За такие нулики грех не побыть нянькой-эскортницей. Конечно, Олег чует подвох. Когда платят слишком много, двойное дно всегда есть, — если за миссию в стране третьего мира предлагают вкусные цифры, обходи по дуге: с наёмниками из страны ковбоев лучше не конфронтировать. Но в Питере нет ни нефти, ни бедуинов, ни пендосов, и Олег никак не придумает, что ж там за хуйня, раз она столько стоит. Наниматель Олега не выглядит национальной ценностью. От него не пахнет деньгами; это важный момент, Олег работал с разными заказчиками и у доллара, рубля и дуката принципиально разные древесные ноты, но все они определяются безошибочно; от Разумовского веет чувством перманентного дискомфорта и нежеланием взаимодействий. При знакомстве он сначала протягивает Олегу руку, потом торопливо отдёргивает; Олег подмечает с внутренней усмешной, внешне не реагирует: он не здоровается рукопожатием с клиентами — лишнее. Олег соблюдает субординацию. Профессионализм = сухой официоз. Так лучше. Проще. Надёжнее. Они же не янки, в конце-то концов. Постепенно Олег понимает, почему Разумовскому искали не телохранителя, а швейцарский нож. Первое время, пока к нему привыкают, рядом стабильно обитает пара человечков из охраны, на периферии периодически мелькают ещё несколько, включая собеседовавшего Олега гэбиста; это длится около недели, Олегу параллельно объясняют нюансы и посвящают в мелочи — своего рода стажировка, полного представления об уготованном не даёт. Да, как бы, и хуй с ним: лишь бы платили. Олег пока тоже присматривается. Выучивает режим, привычки, предпочтения. Их постепенно всё больше оставляют наедине. В одно из розовых питерских утр Олег приезжает и Разумовский, быстро глянув на него, говорит: «поехали в Лахту» и кидает ключи. Олег ловит. Никаких вопросов. Поехали. Его предупредили: Разумовский не любит людей. Чем меньше их вокруг, тем меньше для Разумовского стресса; заменить весь штат охраны на одного человека — решение, по мнению Олега, довольно спорное, но за такую зп Олег поддержит обеими руками. Про Разумовского он знает немного. Из насмотренного: социализация через маскинг, погружённость в себя, инфантилизм; очень быстро печатает. Когда Олег учился в школе, таких называли омеганами и пиздили. Интернет называет Разумовского компьютерным гением и ссытся с него кипятком. Олег настроен скептично. Он далёк от сферы айти, и понимания, откуда берутся такие горы бабла, нет; отсюда неуважение. Олег уважает тот умственный труд, плоды которого можно пощупать; генетиков, конструкторов, химиков — да, конечно. А с айтишниками чё? Умный дом? Умные машинки? Классные игрушки, а толку-то? Ну, соцсеть придумал. Молодец, возьми пирожок. И? Разумовский, слава богу, одобрения Олега не ищет. Он избегает зрительного контакта, в офисе втыкает в комп, вне офиса — в мобилу, и почти ни о чём не просит, но Олег в силу сапёрской специфики охуенно умеет угадывать; он берёт себе и Разумовскому кофе, когда его ссылают в машину на время какой-то супер интимной встречи. Разумовский кивает. Ни спасибо, нихуя, тупо берёт стаканчик; он выглядит одновременно летящим и пиздец загруженным, как будто в рыжей башке 24/7 крутятся планы ограбления головного офиса сбербанка или убийства британской королевы. Хорошо. Олегу, если честно, нравится это белое безмолвие между ними. Пиздливые, фамильярные и лезущие в душу без мыла шефы его бесят. А когда проводите вместе шестнадцать из двадцати четырёх часов и у одного из вас есть пушка, друг друга лучше не бесить. Шутка. Олег же профи. Но рядом с Разумовским он правда спокоен. Его спокойствие — дзен сжатой пружины, в любой момент готовой преобразоваться в действие, и мозги при этом приятно чистые. Ещё из приятного: Разумовскому с Олегом тоже комфортно. Ну, нормально как минимум. Расслабленная спина — хороший прогностический знак. Когда Разумовский занимается своей миллиардерской хуйнёй в офисе, Олег стратегически просиживает диван в зоне отдыха. Читай: ебланит. Втыкает в телефон, читает книжки с переводчиком. Разглядывает лепнину на несущей стене. Офис Разумовского представляет собой идеально простреливаемый этаж без перегородок, половину которого занимают плоские экраны, блоки и прочая компьютерная хуетень (Олег называет этот сектор рабочей зоной), а другую половину — диван, вендинговые автоматы и хуетень уже для чилл-аута; это, соответственно, зона отдыха. Зоны условно разделены: на границе в пол вкручен огромный сенсорный дисплей в белой облатке, вынесенный как будто прямиком с презентации яблок. Снобизм. Серверные, ущербная кухня, санузлы и прочие помещения, назначения которых туманны, ютятся этажами ниже. Олег осматривает их каждое утро, как приходит, и каждый вечер, уходя; делать обход — правильная привычка, свойственная каждому, по кому хоть раз хуярили очередью из кустов. Поэтому Олег злится, но заглядывает в каждую ебучую дверь. Практически значимой ему кажется только комната-пультовая, где на девяти мониторах в лайв-режиме крутятся картинки с камер. Ну, серверная тоже. Остальные — балласт. Олег подозревает, что Разумовскому они тоже не упёрлись. Спит и ест он всё равно в офисе. Наверное, деньги некуда было деть, вот и выебнулся. Панорамные окна в климате, где стеклопакеты лопаются в январских минусах — что-то из той же оперы; а хрен ли, форс мороза не боится. Или миллиардерам положено так. Типа, как Тони Старку. Кто знает. Этих богатых хуй разберёшь. Особенно гениев. Про себя Олег зовёт Разумовского гением иронически. Разумовский странненький. Настолько, что Олегу поначалу думается, что он на чём-то плотненько так торчит. С элиткой случается. Но Разумовский неожиданно чист. Нормальные зрачки, никаких баянов, никаких блистеров — ни-че-го, Олег бы заметил. Рыбак, как говорится, рыбака. А если Разумовский не торчебос — значит, просто фрик. Ему даже идёт. Весь такой дохуя интраверсивный, закрытый, с придурью; Олег сам попадает под коварное влияние нервозных флюидов: ежедневное наблюдение за быстрыми рваными движениями, резко сменяющимися на плавные, хищные, рождает в глубине чувство, смутно схожее с благоговением; Олег в чём-то соглашается с гуглом: да, Разумовский определённо гений. Не может столько шизофазичных повадок быть в обычном человеке. И столько бабла. Деньги — это же бумажки. Лакмусовые. Олег знает капитализм почти физически. Кофе за триста рублей в именном стаканчике — самое мирное из лиц Януса. Олег, потакая миру материального, заводит новый ритуал, ещё один: каждое утро он заезжает за кофе. Один американо и одну сахарную бомбу с шапкой из взбитых сливок, пожалуйста; Разумовский пиздец как любит сладкое. Олег понимает: быстрые углеводы помогают мозгам работать. По наветам приватности он меняет кофейни. Так безопаснее. Олег, конечно, серая мышь, вряд ли узнаешь без рубашки и звёздного эскорта, а если и да, то сомнительно, что важные дяди, на визитах которых он светился еблом, ходят по ванпрайсам, но! Осторожность пока никому не вредила. Олег предпочитает перестраховываться. В переговорных занимает кресло поближе к выходу. Так легче наблюдать сразу за всеми присутствующими. Олег обманчиво рассредоточен; он, прикрытый скучающей мордой, следит за каждым, кто лезет в карман или под столешницу; Олег — ищейка с охуенным нюхом. На диктофоны в том числе. Ему требуется не слишком много времени, чтобы научиться бегло распознавать шпионскую срань: жуков, микрокамеры, маячки-таблетки. По направленности труда Олег весьма далёк от тонкого оборудования, но ничего непостижимого тут нет; та же радиолокационная херь, вид сбоку. Только размеры поменьше. С таким при обнаружении работать просто: перекусить и прижечь паяльником. Показывать Разумовскому Олег не считает нужным. Справляется сам, плюс, чуйка подсказывает, что в рыжей башке и без того паранойя. Короче, незачем. Олег — та ещё заботушка. На нём висит груз заказов для Разумовского мыльно-рыльного и доставок жратвы. И там, и там полно азиатчины; шампуни-суперфуды, сладкая курица, сладкий рис, соевоое молоко. Олег не лезет. Спорить с шефами неэтично, но каждый раз, забирая у курьера пакет (даже от крафт-бумаги течёт приторный запах), он вспоминает поговорку из далёкого детства: жопа, мол, слипнется. И каждый раз, когда Разумовский ест, сидя на компьютерном кресле с поджатой к подбородку коленкой, ему хочется прикрикнуть, типа, ешь нормально. И леща слегонца дать. Не то чтобы тема питания для Олега какая-то непреложная; просто он ценит возможность есть за столом. Из тарелок, вдумчиво. Научился. Научили, точнее. Ценить вкусную жратву и сам абилятив спокойно пожрать. Про еду у них с Разумовским однажды даже завязывается смолл-ток. Для Олега он оказывается внезапным, спустя месяц взаимного молчания — здрасьте. Почти врасплох. Ситуация: типичное утро в офисе. Разумовский завтракает доставкой за рабочим столом, Олег листает новости на фонтанке.ру. — Я читал, что если не завтракать, разовьётся гастрит, — говорит вдруг Разумовский. Он в это время ковыряет болтушку, в приложении обозванную скрэмблом; потому что болтушка, в отличие от скрэмбла, не может стоить шестьсот рублей, ехидно думает Олег. От неожиданности он расфокусируется поверх экрана и машинально отвечает: — Завтрак нам навязали американские корпорации. Разумовский кивает. — Про это я тоже читал. Сомнительно, если честно. Что первое, что второе. Гастрит — полиэтиологичное заболевание… Ты завтракал? — Я? — переспрашивает Олег. Он снова чуток подвыпал. Задумался. В руку дяди Сэма на рынке гигиены питания Олег, так-то, не верит. Просто спизданул первое, что пришло в голову. Про навязывание концепции завтраков ему когда-то давно рассказывал Вад, экс-капитан, руководивший отрядом до Олега. Вад был для Олега фигурой противоречивой. Наделавший и добра, и говна в такой идеальной пропорции, что до сих пор сложно было дать однозначную оценку, Вад одним воспоминанием о себе вызывал в башке лютейший бардак и Вьетнам. Олег вспоминал вообще всё. И закономерно втыкал. Как сейчас. — Эй, — Разумовский щёлкает перед носом пальцами. Он стоит прям напротив, видимо, переместился, пока Олег лагал; Олег думает, что это, наверное, самый близкий контакт за всё время сотрудничества: он впервые видит блёклые веснушки на переносице. — Выглядишь так себе. Поешь, ок? Разумовский как будто обеспокоен. Он всовывает Олегу в руки ланчбокс с недоеденным скрэмблом. — Я ел, — говорит Олег. — Ну, будет второй завтрак, — Разумовский пожимает плечами. — Я только яичницу трогал. Овощи нет. Если брезгуешь, можешь просто выкинуть. Ненавижу овощи. — Не брезгую, — говорит Олег. Он достаёт из ячейки второй комплект одноразовых вилок. — Учту. Разумовский кивает и возвращается на рабочее место. Он плюхается в кресло, но отворачиваться к мониторам не спешит; видимо, собирается смотреть, как Олег ест. Ишь ты. Олег насаживает на вилку кочан брюссельской капусты и думает: какой алгоритм в этой ситуации был бы этически приемлемым? Послать нахуй? Вежливо отказаться? Брюссельская капуста, кстати, приготовлена мерзко. Чтобы было чуть менее дискомфортно ей давиться, Олег говорит: — Я тоже сегодня завтракал яичницей. С беконом. А вчера драниками. Разумовский облокачивается на спинку кресла. — Ты сам готовишь? Олег кивает, сглатывая. — Сможешь готовить мне? Только завтраки. Я доплачу, — Разумовский упирается подбородком в ладонь. Внешне он совершенно серьёзен. — Заебали доставки. Олег кивает второй раз и, дожёвывая чужую жратву, усмехается в пластиковый судочек: ба. Богатые тоже плачут. Доставки, видите ли, достали. Но готовить Олегу нравится. Деньги тоже. Ему не сложно, поэтому утро теперь начинается, помимо стандартного кофе, со стандартного обхода и стандартного кулинарного поединка. Сражается Олег преимущественно с кухней. Выясняется, что кухня только заявлена умной: на поверку она оказывается совсем тупой. Воевать приходится с холодильником, сенсорным краном, чайником, комбайном — всем! — и Олег в этой неравной схватке неизменно выигрывает, но постепенно приходит к выводу, что кухня просто по чьей-то ошибке вместо ума оказалась наделена разумом, вследствие чего и проявляет излишнюю самостоятельность; больше всех его бесят самопроизвольные блокировки индукционных конфорок. Но результат не страдает. Мастерство не пропьёшь, не прожжёшь и даже не перепаришь. Смолл-токи теперь завязываются регулярно. Совместные завтраки как будто располагают. Они обсуждают новости. Сначала только науку. Потом искусство. Потом политику. Чуть-чуть. У Разумовского оказываются взгляды пиздецки далёкого от войны человека. Разумовский пацифист. Идеалист. Олегу нравятся его розовые очки. Олегу нравится с ним завтракать. Разумовский кажется почти понятным. Два бокала шампанского, оказывается, превращают его в нормального человека. На том полуофициальном приёме влиятельных дяденек и тётенек хоть жопой жуй; концентрация такая, что даже Олегу с его обширным опытом и похуем не по себе. Но Разумовский держится уверенно. Ккак будто только вчера с половиной присутствующих на брудершафт ебашил стопочки; Олег, немо присутствующий за его плечом, умеренно восхищён. Мимикрировать настолько органично — талант. В клубе великосветских гадюк они проводят ровно столько, сколько нужно, чтобы было достаточно вежливо. Разумовский всё это время продуктивен: обменивается любезностями. Он наводит мостики, натуралистично смеётся и пьёт, мало, но Олег знает: шампанское бьёт в спину. Даже дорогое проходит через сифоны. Сифон = крупные пузырьки, быстрее забирает, сильнее даёт в голову; когда с двух бокалов у Разумовского начинают блестеть глаза, Олег не удивлён. Они едут назад в офис уже по сумеркам, когда в Питере всё сияет и переливается, и по дороге Разумовский молча пялит в окно. Олег подглядывает через зеркало заднего вида. Он знает этот взгляд; неумолимый полёт мысли пьяного человека. Уже в гараже Разумовский вдруг говорит Олегу: — Я так их всех ненавижу. — Я тоже, — говорит Олег. И помогает вылезти из салона. Разумовский виснет у него на плече. Лифт плавно уносит два тела вверх. Олег действительно ненавидит. Наследных директоров, эстрадников на пенсии, депутатов, их деток и прочий сброд с золотыми унитазами. Не-на-ви-дит. Потому что знает, чего стоят бриллианты на жирных пальцах и аурусы, в которых потные залысины тискают ножки моделек. Олег знает, потому что он — один из тех, чьими руками загребали тот жар, который здесь превратился в купюру, небрежно сунутую стриптизёрше под нитку трусов. Да, вот так. Одним — кровь, закрытый гроб и безвестие, другим — лакать сливочки. И никакой тебе ёбаной справедливости. Олег думает об этом и злится. Электронный ассистент женским голосом говорит: вы прибыли. Дверь лифта мягко отъезжает. Олег включается. В офисе он доводит (скорее, доносит) Разумовского до дивана. Помогает снять пиджак и туфли. Дальше помогать не решается; субординация. У Разумовского субординации нет. Он смотрит на Олега блестящими глазами, облизывает сухие губы и лезет сосаться. Это атака исподтишка. Олег не успевает среагировать. Проёб, на самом деле, фатальный. Олег убеждает себя, что не критично. Отстраняется. Разумовский хватает за рукав: «Олег, не уходи». Олег спокойно говорит ему: сейчас не следует. Говорит: надо поспать. Говорит: так будет лучше. Разумовский внимательно слушает, потом дёргает на себя и снова целует. И всё идёт по пизде. Олег убеждается в этом, когда понимает, что тискает тощую жопу Разумовского на офисном диване. Они оба в костюмах, и время, уходящее на то, чтобы эти костюмы снять, могло бы стать спасительным ингибитором; увы, Разумовский просит киберассистента включить стинга. Потом уже похуй. Раздевание становится элементом игры. У Разумовского очень красивые пальцы. Олегу кажется, что он тоже пьяный в говно, хотя с торпедой такое хрен провернёшь, просто мозги настолько пустые — вся кровь схлынула вниз. Сначала они трахаются нежно. У Олега отточен навык терпеть, и он входит ме-едленно, давая к себе привыкнуть в каждой позе, но всё катится по фигуральной пизде повторно: склейка, Олег грубо трахает Разумовского лицом в диван. После Олег курит в своей любимой комнате с пультами. Он говорит киберассистенту: Марго, выключи датчики дыма. Тоненькая струйка безнаказанно ползёт к потолку. Сил нет даже на душ. Олегу даже не стыдно. Мысли уёбищно трезвые, Олег думает: завтра придётся тяжко. Лучший из исходов — тихое увольнение по собственному. Расценивается ли фраза «выеби меня» как прямое согласие? Даб-кон? Олег тушит бычок об ладошку. Это как родительский шлепок за косяк. Нехорошо врать маме, Олег, нельзя брать чужие игрушки без спроса. Не надо трахать своих нанимателей. Но Олегу как будто три; он не умеет делать выводы и не учится на ошибках. После оглушительного фиаско идёт плато тишины. Две недели в размеренном темпе. Офис, завтраки, выездные закрытые митинги, контракты, закупки, кофе навынос — стандартно. Начинает казаться, будто нихуя не было, и, как бы, слава богу, если б так; Олег всё ещё зол на себя, потому что ну какой спрос с пьяного инфантила? Олег украдкой сжимает премоляры: давно никого не было, да, причина, но не оправдание; башка на плечах должна работать независимо от физических потребностей. За это и платят. А он… Но, в общем-то, чё он? Было и было. Если честно. Олег умеет не ебать себе мозги уже прошедшим, неисправимым. Принимает как опыт. Спустя две недели, если брать за точку отсчёта день икс, опыт грозит повториться. После вторничного видеосозвона Разумовский откидывается на кресле и вытягивается, разминая поясницу. Олег слышит похрустывание с другого конца залы. Разумовский зовёт: — Подойди. Олег подходит и останавливается за спинкой. Разумовский запрокидывает голову. Так, что теперь он смотрит на Олега снизу вверх. Взгляд у него томный. Это что-то новенькое, хмыкает Олег. — Плечи затекли, — говорит тем временем Разумовский. — Помнёшь? — Хорошо, — говорит Олег. И кладёт руки ему на плечи. Хотя Олег не то чтобы умеет в массаж. Так, в рамках первой помощи, если резко свело икру или защемило нерв; но от таких предложений не отказываются. Спина у Разумовского непривычно жилистая и мышц прощупывается немного. Олег прожимает большими пальцами над лопаточными углами и думает: а вот это насколько этично? Корректно? Субъективно — как массаж ступней из криминального чтива. Объективно — Разумовский под ладонями почти мурлычет и, когда Олег решает, что достаточно, снова откидывается на кресле, снова выгибается, заглядывая в глаза: «ты меня хочешь?» Вопрос интересный. Олег не знает правильного ответа. Честного тоже. Разумовский обвивает его за шею руками и Олег снова думает про красивые пальцы. Целует в висок. Один раз — прецедент по неосторожности, второй — уже цикл. До дивана нерационально далеко, поэтому в этот раз он нагибает Разумовского на столе, стараясь не разъебать ничего из техники; страсть страстью, а тут один монитор тянет на две зп. Разумовский смотрит из-за плеча, из-под редких рыжих ресниц. Царапает столешницу. Олег шепчет ему в ухо: «не зажимайся». Стискивает за ляжку, толкается. Разумовский стонет и роняет голову к локтям. Как и у всех рыжих, у него архаично бледная, тонкая кожа; Олегу кажется, что позвоночник просвечивает. Кошмар, как красиво. Олег прижимается сверху и отводит волосы с шеи вбок. Целует в загривок. На трезвую секс выходит скучнее. Осознаннее. Фу. После секса Разумовский голый сидит на столе, Олег сидит в кресле, грызёт сигарету и разглядывает; у Разумовского конвенциально красивое тело. — Здесь нельзя курить, — говорит Разумовский. Он склоняет растрёпанную голову к плечу и смотрит с весёло-усталым прищуром. — Я знаю, — говорит Олег. Ногтем указательного щёлкает по фильтру. — Она не зажжённая. — И смысл? — спрашивает Разумовский. Олег пожимает плечами. — Это оральные фиксации, — Разумовский улыбается. Босая стопа скользит по бедру Олега в сторону паха. Разумовский за ней следит, скосив внимательные глаза. Кокетка. Олег смотрит на плоский живот, на широкие лодыжки и думает, что это всё так не в его вкусе; но в районе ширинки уже стягивается жгучий узел. Хочется. Олег искренне не понимает, почему его так ведёт. Он знает, что такое влюбленность, как она ощущается, и может экспертно заявить: нет, не то. Олег не любит нимф и интрижки, переплетающиеся с работой, полная же хуйня; но, лёжа в обнимку на диване, Олег чувствует что-то. Это что-то растёт внутри, как злокачественная опухоль, вгрызается в прилежащие ткани; оно большое и жгучее, может, туберкулёзный очаг, потому что когда Разумовский шепчет: «расскажи мне что-нибудь», Олег рассказывает ему про Кронштадт. А Кронштадт Олег очень любит. Это его мрачный Альбион, русский Брюгге; Олег гладит Разумовского по волосам, мыслями кидаясь в чёрные воды. Разумовский слушает. Тихо, вдумчиво. Впитывает. Олег чувствует редкие экскурсии его рёбер животом. — Покажешь мне Кронштадт? — спрашивает Разумовский, когда Олег наконец замолкает. — Нет, — говорит Олег. — Спасибо, — говорит Разумовский. Олег думает про него больше, чем следует. Дома, где теперь бывать получается в лучшем случае раз дня в три, Олег долго не может уснуть и, ворочаясь, сочиняет: как там. Это не мания, но тоже что-то больное, нехорошее; так ощущался поствылазный откат, когда по первости мозги не справлялись и от накипи приходилось долбить порошочек; Олег тогда, на контракте, быстро выучил, что единственное лекарство от ломки — новая доза. По Разумовскому корёжит пиздец. Олег болезненно падок на его банкетную вариацию. Холодная улыбочка, эпатаж, вызывающе узкие джинсы — бля-ять. Беда. Олег пристально следит за ним, после раутов следит за масс-медиа. Читает восторженные писки в комментах, хмыкает; да, Разумовский опять был великолепен: после того ивента они трахались на заднем, почти сразу, как заехали в паркинг, и холодная, премиальная сука, гений, миллиардер, плейбой, филантроп скулил его по имени и кусался. Это один из (не)многих плюсов Олега: уметь ебаться. Хороший секс, конечно, козырь, который идёт в расход последним, когда кон уже на грани фола; можешь использовать, если перестал себя уважать. Если уже совсем всё. Олегу как раз. Трахать Разумовского до всхлипов и дегенерализованных судорог ему льстит. По ощущениям — как поставить раком высший свет. После торжества духа Олег прижимается лбом к стенке душевой кабины и стоит вечность; ёб твою мать, думает Олег, ну и хуйня. Он весь такой непрошибаемый, но при виде некрасивых коленок в веснушках так мажет — лучше бы пуля в лоб. Олег ещё до Сирии и Камбоджо знал, что такое афганский синдром. Знал, что его не обогнет, хотя надеялся; люди всегда надеются, особенно если им гарантированно пизда. Олег был почти готов. Ждал. Но после отставки то ли из-за трёх месяцев на трамадоле, то ли из-за убитых в пепел рецепторов абстинентки не случилось. Даже с курева не ломало; Олег мог забыть о сигаретах на неделю и потом, спохватившись, на агрессии высмолить пачку за день; ебанатство, да, но зависимостью не назовёшь. Аддикция настигла Олега лишь через два года. Очень, блять, не спешила. Бледнорукая, аутичная. Олег говорит себе: это по фану. И секс, и работа. Я могу бросить. Просто не хочу. «Могу, но не хочу» — первый признак перехода бытового потребления в психическую фазу. Самообман. Олег знает, что не может. Олег себе врёт. Он ненавидит Разумовского за тонкие губы, потому что не в силах на них не смотреть и позорно слаб перед их искусанной краснотой; Олег не помнит, с какого момента ему на регулярной основе хочется — потребность почти физическая. Поцелуев всегда недостаточно. Они трахаются в пультовой, в лофте, в миссионерской и Разумовский катает на отведённой ладони бокал шардоне. У него ужасно глубокие глаза, как зеркало или Баренцево море. Олег понимает это, когда в лифте подхватывает под бёдра и подсаживает, прижав к панели; Разумовский бьётся об неё затылком, смеётся и говорит: «Марго, останови». И всё замирает. В аварийной темноте мерцают сенсоры и белки глаз. Олег всматривается в радужку. Это его и губит. Это и утро перед интервью. Разумовский надевает лоферы с грацией француженки. Выбившиеся волосы закрывают лицо; Олег зачем-то садится на пятки. Машинально. Потому что надо поправить; он убирает прядь за ухо. Разумовский вопросительно делает бровь. — Мешают, — объясняет Олег. Облизывает губы. — Ты очень красивый. Разумовский ухмыляется. — Я знаю. Олег до одури любит его ухмылки. До ахуя — смех. Серебро, хрустальный сервиз из Петергофа; отзвучало, а нежный звон в ушах висит ещё долго. Или это потому что Олег контуженный. Хз. Олег обречён слушать, обязан смотреть. Это витально обусловленные нужды. Наедине с собой в последнее время болит всё. Бралгин не вывозит. Боль похожа на ожог и тупую компрессионную травму одновременно, сильная, отовсюду; Господи, помоги. Олегу в такие моменты кажется, что сердце вот-вот асистольнёт, не вывезя. Но он кладёт голову Разумовскому на колени и — боль обрывается. Как ниточка ультразвука, дрожащая в перфорированной перепонке после хлопка барража. Олег закрывает глаза. От влажной ладони на лбу в голове становится тихо. Олег изо всех сил саркастично думает: «без тебя душа болела, ты пришла и всё прошло». И прижимается губами к впадинке ниже колена. Невозможно. Через домашние брюки губы ловят тепло. Олег закрывает глаза. Разумовский треплет его по волосам, как большую собаку. Олег думает, что хорошо было бы заснуть тут, так. Безболезненно. Очень спокойно. Как на минном поле, когда растяжка сдетонировала в руках и веки обжигает односекундная белая вспышка, а потом — темнота. И только серебряный звон в ушах.