Восхищение

      Дима влюблен в весь мир и человечество. Его натура художника желает зарисовать каждый сантиметр Земли и мгновение жизни. Вокруг происходит столько всего, что порой бывает невозможно даже уловить, почему это мгновение так прекрасно. Случайные танцы под музыку уличного музыканта, цветение сирени или как лучи отражаются в окнах? Неизвестно.       Но конкретно сейчас известно.       Август полулежит на диване в полупрозрачном халате и шортах после душа такой расслабленный. Ладони горят от желания прикоснуться к нему, подтвердить, что это не мираж, а такое произведение искусства реально. Эта острая необходимость сжигает изнутри и плавит сознание.       Рука мягко касается длинных ног, которые лежат на коленях. Дима скользит кончиками пальцев по тонкой коже, вырисовывает какие-то спирали и ведет выше. Коленки привычно холодные, поэтому ладонь накрывает их в попытке согреть, а следом вновь движется выше, чтобы наткнуться на преграду в виде белоснежной ткани. Даже дышать страшно, чтобы нарушить этот момент. Но Хольт сам протягивает руку для продолжения поклонения. Это походит на странное исступление с одним лишь желанием касаться. Поэтому теперь он мягко сжимает чужую ладонь в своих, чтобы потом оставить поцелуй на костяшках и пройтись цепочкой до самого запястья. Пульс под губами бьется быстро-быстро, как и его сердце сейчас. Выше уже не дотянуться. Август подаётся вперед и сам мягко целует. Но Диме все еще мало.       Он вновь приходит в движение. Поцелуи спускаются ниже, проходятся по чувствительной шее, чтобы завершить свой путь на ложбинке между ключицами. Дальше двигаться не удобно, поэтому Дубин перекидывает ногу через Хольта, а тот без слов укладывается на широкий диван. Теперь уже язык повторяет пройденный путь губ, чтобы следом смениться лёгкими укусами. Одна рука перестаёт быть опорой, убирая полы халата в стороны, а после оглаживает ребра. Одно за одним через тонкую кожу. Мурашки ползут по чужой коже так явно, что это льстит. Ладонь смещается выше, касаясь уже груди. Бусинки сосков привлекают внимание ровно на столько, чтобы лишь слабо сжать и услышать прерывистый вдох. – Твое восхищение пленит, мое сокровище. Но я не понимаю чего ты хочешь: поклонения или сожрать меня, – чужой немецкий подстёгивает возбуждение.       А теперь становится интересней. Язык обводит ореол сосков, а после Дима всасывает его в рот. Свободная рука опускается чуть ниже, находя себе место в плавном изгибе тела, медленно гладит большим пальцем. В местах соприкосновения кожи болезненно бьётся током от чужих эмоций. – С огнем играешь, душа моя. У меня еще не было вечерней тренировки сегодня, – низкий голос сбивается в шепот, судорожное дыхание и напряжённое тело под рукой лишь подливают масла в огонь. – Я знаю.       Теперь уже обе ладони скользят по чужому торсу. Мягко и практически невесомо касаются жгутов крепких мышц, дорожки волос от пупка до пояса шорт. Чужое возбуждение Дима оглаживает поверх ткани, вызывая тихие стоны, бедра рефлекторно дёргаются вверх, чтобы продлить удовольствие, но он убирает руку. Ему не нужна быстрая разрядка. – Ты решил довести меня до исступления? У тебя получается, продолжай, милый.       Теперь ладони вновь поднимаются выше до шеи, чтобы потом легкой щекоткой дразняще пройтись до тонких пальцев. Он целует каждую косточку и позволяет оглаживать губы подушечками пальцев. Практически невесомые тёплые прикосновения заставляют плавиться изнутри в ответ. Электричество искрится перед лицом, но страха нет, потому что знает, что не причинят боли. И вместо очередного касания Август опускает руки. Но Дима волен делать, что хочет. А хочется всего и сразу, а при этом ничего конкретного. – Свет моей души, я уже на грани с тем, чтобы сойти с ума. Помоги же мне, закончи эту пытку.       Чужая слабая мольба будто переключает рубильник, теперь четко понятно чего он хочет - принести удовольствие. Яркое, внезапное, острое, как их отношения и характеры. Чтоб искры заполнили комнату, а Хольт срываясь умолял о большем между дрожащими вдохами и стонами. Август не умеет быть тихим.       Он приходит в движение приспуская белые шорты вместе с нижним бельём. Ладонь обхватывает член, размазывая выступившую смазку, а большой палец обводит головку по кругу. Движения медленные и плавные до невозможности, продуманные до мелочей, чтобы оттянуть пик удовольствия на как можно дольше. Теперь Дима меняет вид стимуляции лишь лёгкими прикосновениями кончиками пальцев. Плавно вверх до головки, чтобы потом дразняще обойти ее стороной, и вновь вниз. Снова и снова, пока Август не начнет умолять. Не раздавать привычные приказы и что-то требовать, не просить, а именно умолять ломающимся голосом и смеси из пяти языков. – Блять, Дима.       Всего два слова, но сколько же удовольствия они приносят. Август уже на грани, это видно и слышно. Нужно подождать еще чуть-чуть, чтобы тот сошёл с ума. Теперь нужно наоборот лишь касаться головки. Обводить, щекотать самыми кончиками пальцев, а следом внезапно проводить с силой, создавая контраст. – Дима, пожалуйста, прекращай. Дима, Дима, Дима. Пожалуйста. Просто дай мне кончить. Пожалуйста. Дима.       Это слова звучат как самая красивая музыка в мире. Август мечется по дивану, сжимает и разжимает руки в кулаки, молнии едва ли не выжигают весь воздух в комнате. Тот сейчас такой чувствительный. И умоляет позволить кончить. И кто такой Дима, чтобы ему не помочь?       Теперь ладонь полностью ложится на член, быстрыми движениями скользит вверх и вниз, чтобы буквально через десяток секунд ощутить горячую влагу на запястьях. Август стонет высоко, протяжно и сладко, теперь электричество выжигает диван под спиной у того, а синие и голубые вспышки вьются вокруг и больно кусают. Хольт лежит умиротворенный и дышит загнанно, но явно доволен таким восхищением своей персоной. – Теперь я точно уверен, что ты - монстр, а не очаровательная ромашка, которой тебя считают. Так играться со мной... – тот звучит устало, едва ли вообще разборчиво, но довольно. – Пойдём в душ, – они оба в золе и саже от сгоревшего дивана и разгоряченные. – И нам вновь нужно заказывать мебель. – Надеюсь в душе не будет продолжения твоего безумия. – Кто знает, дорогой.