The Resurrected sunset

Раздался сильный хлопок, голова точь-в-точь как детская пружинка качнулась вниз, едва не задев стол, вернулась обратно. Цунаде-сама, скрестив руки под грудью, стояла за спиной и явным образом пилила взглядом пульсирующий затылок своего горе-ученика. Ей, безнадежно погрязшей в заботах, бесконечных бумажках, что так гордо красовались везде, куда смогли дотянуться любящие жаловаться старейшины, было невдомек, что, принимая в ученики одного балбеса, второй идет в комплекте. А Шизуне, что так заботливо и по-своеобразному оберегала новых подопечных, стало несколько не в радость лицезреть через несколько месяцев третьего балбеса. Гордая принцесса не могла все бросить на самотек и, вооружившись большим терпением с крепким кулаком, раздавала тумаков направо и налево. Сакура сильно боялась попасть под горячий нрав сенсея, зубрила новые книги каждую неделю и старалась в голове разложить все по полочкам. Получалось с переменным успехом, но по знаниям она занимала первое место. Ино, пришедшая самой последней, пыталась не отставать от подруги, но совершенно путалась в понятиях. Правда, практика с ядами у нее получалась уж очень хорошо. Шизуне с таким рвением нас направляла, будто сама наслаждалась этим хаосом. Мазохизм, не иначе. Мне легче все запоминалось в картинках, труды написанных знаний в тексте не откладывались в голове от слова совсем и были неинтересны. Я несколько раз пожалел о своем желании, мозг, не желавший постигать тяжелую науку, отвлекался в окно, и я вместе с ним. Чистый белый лист заполнялся по мере проходящих месяцев и стабильно три раза в неделю оттачивался крепкими кулаками сенсея. Книжки «О природе и живых микроорганизмов» сменялись на «Строение человека», добавляя нашей игре буйство красок по изучению. В академии были уроки биологии, но упоминались лишь вскользь, делая упор на историю, математику и физические упражнения. С завидным успехом каждый день появлялись на тренировочном полигоне, оттого все «знания», прослушанные мимо ушей, улетучивались. Девочкам же было в разы легче (умнее просто), не сказать, что зависть — это хорошо, но рвение главенства и соревновательного духа во мне появился. Раз за разом я пропадал в местной школьной библиотеке, по-тихому делая копии, глупый запрет на перемещения не давал житья. Желание находится в шумном месте не было совсем. «Цыплята», как про себя прозвал мелких, докучающих детей, которые, завидев генина, собирались стайкой вокруг, спрашивали обо всем. Смена внешности не помогала, стабильность удержания хэнге спадала после часа, и они вновь собирались рядом. Да и не любил я никогда детей. Стоило упустить, что сам еще ребенок. Цунаде-сама не так сильно акцентировала внимания в ответах на недостатки во время лекции, но на практике помечала в блокноте, а после разъяснила наши ошибки. Можно посчитать, что пятая Хокагэ та еще злобная истеричка с неконтролируемым характером. Безуслов, правда где-то есть в этих словах, но у нее может быть более другой нрав. Лояльный? Добрый? Мы таких слов не знаем и не видели, но язык не поворачивается оскорбить человека, который тебя за просто так обучает тебя мастерству. Безалаберность никогда не покидала характера, вспыльчивость после поражения стабильно вспыхивала, неважно, в какой ситуации. Но не любовь к учебе во мне ярко присутствовала. Ино, с которой я отошел от «привет-пока» к уважительному кивку с фразами о погоде. Не получалось наладить с ней контакт, да и никто сильно не горел желанием из нас. Едва не свихнувшись от нагрузки, получил долгожданную четыре за топографическую анатомию, полетел готовиться к другим прикладным и теоретическим экзаменам. В такие моменты меня наталкивала мысль о двойственности происходящего. Размышления о дежавю посещали каждый четверг ровно в двенадцать часов во время перерыва на обед. Зачастую они прерывались другими волно образующими фокусами внимания на окружающий мир. Дни сменялись месяцами, месяцами годами, пока в один момент календарь сменился новой пометкой. Три года. Большая цифра, не так ли? А я всё тот же мелкий дурак — без здравых мыслей и с вечным чувством, что ничего не изменилось. Цунаде-сама всё чаще нас готовила к настоящей жизни за пределами стен Конохи. Она любила рассказывать истории о войне, не о потерях или кровавой мясорубке, а о возможности. Возможности помочь раненным, не кидаться с кличем на врагов во время внезапной атаки, а возможности самостоятельно защитить себя и нуждающихся. Можно долго размышлять о правильности: кого ты выберешь себя, ниндзя-медика, способного вылечить еще нескольких людей, или шиноби, который скоро покинет этот мир? Каждый выберет то, что себе по душе. — Если у тебя достаточно навыков, то ты должен в первую очередь обезвредить врага, во вторую быть уверенным, что рядом не поджидает еще несколько таких же, — Цунаде-сама постучала указкой по доске, разрисованной мелом. — В третью вылечить себя, если есть обширные раны. И только в четвертую осмотреть шиноби на наличие новых или вновь открывшихся ран. Лучше позже спасти нескольких, чем никого. В пятую, если есть возможность покинуть территорию военных действий, отдать раненого на руки другим ниндзя-медикам. Сакура, задумавшись над нравоучениями сенсея, записала несколько строк. Её по полной программе можно называть человеком, полностью заинтересованным медициной. Она жила медициной, но не была ею полностью поглощена. — Обмануть себя легко, сказав, что можно вылечить шиноби и обороняться вдвоем, но не тогда, когда ты один на один с врагом, а рядом с тобой в буквальном смысле балласт. Цунаде-сама утвердительно кивнула на слова Сакуры и обвела присутствующих взглядом. — Постойте, ну а если действительно есть возможность всех спасти? Если ты достаточно быстрый и умелый? Почему сразу выбирать, кого оставить? — Потому что ты не бог. Если есть хотя бы от трех шиноби, дело приобретает уже другой оборот. — Но всегда бывают исключения, — и постучав пальцем по абзацу, указал всем присутствующим. — Я спасал всех, кто нуждался в моей помощи. — Хисахито, — прервала Цунаде-сама, ее взгляд, хоть и был направлен на меня, смотрел куда-то вдаль. — Ты не можешь предсказать, что случится через минуту, а значит, не можешь гарантировать, что этот шанс реален. Исключения бывают только в рассказах. В жизни есть расчёт: у тебя ограничено время, чакра и силы. Чем дольше ты сомневаешься, тем выше вероятность, что вместо одного погибнут двое. Сакура, сидевшая по правую руку, сцепила руки на столе и молчала. Она, в отличие от меня, не спорила с реальностью, а приняла ее. — Могу сказать лишь одно: если начнётся война, никто не будет готов к ней на все сто процентов. Невозможно подготовиться к такому масштабному событию на высшем уровне, будь то в психологическом или материальном плане. Больше таких тем мы не поднимали. Почему же мне казалось, что где-то там, в будущем, мне удастся её перехитрить? Через некоторое время Цунаде-сама временно отдала нас на полное попечение Шицзуне, полностью погрузившись в дела Конохи, которые любила откладывала с нашего появления. Появились архивы, бумажки на столе уменьшались и стали новым достоянием общественности в резиденции. Теперь любой желающий ниндзя мог написать отчет, тот передавался секретарю, а после благополучно оказывался в новеньком уже захламленном архиве. Жизнь потекла благополучно, беззаботно, в компании старого доброго стетоскопа. А в воспоминаниях я всё ещё ощущал дорогой сердцу кулак по пустой голове — почти с теплотой. Но это тепло не могло согреть меня здесь. Запах… жуткий, кислый, словно кто-то пытался продезинфицировать само разложение. Стены? Липкие, холодные, такие, что поневоле начинаешь думать о плесени и её многочисленных родственниках. И главное — тишина. Настолько плотная, что казалось, ещё немного, и она начнёт душить. Я сделал шаг — ботинок громко хлюпнул, а я громко выругался и скривился от брезгливости. Обито впился взглядом в Орочимару, будто собирался его прогрызть насквозь. Казалось, еще чуть-чуть, и он начнет кружить вокруг, выискивая слабое место, словно летучая мышь. Только не обычная, а чистейший вампир — раздражающий, приставучий и точно с перегрызенной моралью. Дзигоку пораженный услышанным, обессилено рухнул в лужу, которую я недавно посетил. Едва ли всем присутствующим было хоть какое-то дело до его морального состояния. Несколько добрых минут молчания пролетели незаметно в окружении блестяще подобрано компании. Саске, уже до конца выбравшись из полусна, совладал с мимикой и облокотился на стену. В голове моментально нарисовалась картина из прошлого: вот мы в детстве стоим на плановом медосмотре, мальчики стояли по правую линию, девочки по левую. Вялый Учиха с неизменно скрещенными руками пытался смотреть на всех свысока, очарованные крутостью девочки шептались по углам, но не осмеливались выйти вперед из-за строгого наказа Ируки-сенсея. И вот сейчас он все так же стоял и выделывался, ох, время идет, а в этом плане ты совсем не изменился. Все тот же высокомерный индюк. Наблюдать за Орочимару было неизмеримым удовольствием. Странное ощущение — всего в нескольких метрах стоит тот, кого ты боишься. Хотя правильнее сказать — кого опасаешься. Он энергично кружит между капсул, время от времени останавливаясь и скользя взглядом по присутствующим. Его нисколько не беспокоит, что рядом стоит один из самых опасных людей. А знает ли он на самом деле, кто скрывается под маской? Ответ могут знать лишь двое. И оба тебя сожрут. Один — после препарирования, другой — после морального уничтожения. Что из этого лучше? Очевидный ответ. Никто. Дзигоку не издавал ни звука. Только шумное дыхание, прерывистое, будто он тонет в собственных мыслях. Я ждал, что он закричит, обвинит, попытается вцепиться мне или другим присутствующим в горло. Ведь объективно всем известно, кто самый слабый из присутствующих. Но он просто сидел в луже, бессильно опустив руки. — Какой жалкий, — лениво протянул Обито, оторвавшись от созерцания ученого и скрестил руки на груди. — А ведь так уверенно лез в драку. — Человек, потерявший смысл жизни, всегда жалок, — заметил Орочимару, с интересом склонив голову. Он будто наблюдал за редким зверьком, случайно забредшим в капкан. Я не сразу понял, что тоже смотрю на Дзигоку, но не вижу его. Вижу себя. Что, если однажды я окажусь на его месте? Любому человеку хочется сказать: «Нет, этому не быть! Я сделаю всё, что угодно, но этого не будет, костьми лягу, но-но-но…» И прочее «но». Вставьте любое слово, и вы можете увидеть себя. После нескольких месяцев в четырех стенах, где главным моим собеседником был воображаемый друг под названием «философия», я начинаю переставать кидаться громкими фразами. Хотелось бы мне верить, но вериться с трудом. — Почему ты, то есть, вы уверены, в том, что они мертвы? — через несколько минут под гробовое молчание, добавил: — Может кто-нибудь мне объяснит в чем дело? — Синдром Ширанаи — редкое нарушение метаболизма, клетки не усваивают кислород. Организм задыхается даже при нормальном дыхании, — сухо ответил Орочимару, оторвавшись от записей, словно зачитывал лекцию. — Итог лишь один — смерть. Дзигоку зашевелился. Медленно. Он поднимался из грязи, руки покрытые многочисленными ожогами, превратились в обуглившиеся угольки с едва видимыми следами крови. Он снова оказался в этом мире, не вполне живой, не вполне мёртвый. Никто не проронил ни слова. Все остались на местах. Орочимару, совершенно не видящий никакой опасности в бывшем подручном, не обращал на него должного внимания. Всем было ясно — ему глубоко насрать на то, что будет с Дзигоку. Насколько же бесчеловечным может быть этот человек? — Ты обещал, что поможешь. Спасешь их. Клялся. Я поверил тебе. — Ты знал, что эта болезнь неизлечима. К чему пустые слова? — Я. Доверился. Тебе! — его голос сорвался на крик. Орочимару медленно, медленно захлопнул тетрадь, словно размышляя, стоит ли ему тратить на это мгновение своей вечности. От его взгляда, мимолетно бросившегося на меня, стало не по себе. Дзигоку сейчас просто размажут по стенке. — Если бы… Если бы я мог найти способ… То никогда в жизни не обратился к такому лживому монстру, как ты. Это… ты убил их. — он поднялся на колени, его руки дрожали, а кожа с треском отходила от плоти, осыпаясь, словно зола. — Найдёшь способ что? — Обито усмехнулся. — Заставить мир повернуть время вспять? И это говоришь ты? Я молчал, не в силах ответить. Эти слова не имели значения. Это были просто слова. Дзигоку вдруг схватился за датчики. Я заметил, как его рука дрожит. Он пытался что-то понять. Он был убеждён, что всё это продолжение его обмана. Какой-то механический отклик тела, хоть это и не имело смысла. Верил в жизнь, потому что не мог поверить в смерть. Но тогда в самому начале, возможно, я ошибался. Датчики… они показывают не их пульс. Это был пульс его. Тишина. Датчики пищат, звуки притупляются, но никаких изменений. Я смотрел на них, но уже не видел ничего. Дзигоку, как и всегда, просто стоял. Никаких резких движений. Лишь снова протянул руку к экрану, не желая понимать. Пусть. Я мало что запомнил. Особенно чем всё закончилось. Обрывки воспоминаний начинались с того, как горестный отец плачет рядом с детьми, до сих пор не верящий в их смерть. Он не мог принять этого. Но ни его слёзы, ни слова не имели никакой силы в этой пустой комнате полной людей. Я не мог отвести от него глаз, не мог поверить в то, что этот человек ещё верит в какую-то возможность. Но мне было стыдно за себя. Столько эмоций, столько горьких мыслей, но в итоге я всё равно остался стоять в стороне, будто не имел права вмешиваться. Что мог сказать этому человеку? Что всё уже давно решено? Или что он просто ошибается, видя иллюзии вместо реальности? Датчики продолжали пищать. Каждая секунда, каждое мигающее световое пятно в комнате напоминало мне о чём-то важном, но я не мог понять, что именно. Этот звук заполнял сознание, заставляя его вибрировать в унисон с моими мыслями. Зачем всё это? Зачем держать их в таких капсулах, если уже ничего не изменить? Зачем позволять себе этот обман, этот крик в пустоту? Или, может, я сам не мог принять этого? Принять, что никто не выйдет живым из этой комнаты, кроме нас, тех, кто здесь стоит и дышит. Я всё ещё стоял в углу, ничем не отличаясь от других. Смотрел, как они мучаются, но не мог ничего изменить. Мне не было дела до остальных. Все эти крики, все эти боль и страдания — это было как эхо в пустой тюрьме, которая не имела ни стен, ни выхода. Как теперь? Что делать с этим? С этим непониманием, с этой невозможностью принять правду? В голове эхом звучали такие громкие и бессмысленные вопросы, что это вызывало лишь отторжение. Пожалуйста, помогите. Ипомея мягко напевает мелодию, кружась на кухне, подобно цветочному урагану. Ей всегда нравилось готовить разные блюда, каждый день она могла просыпаться с мыслью: «Чем порадовать свою семью?». Для других жён, как она слышала на улице, вечная готовка не представляла радости. Постоянно крутиться у плиты, что-то придумывать — им это не так не нравилось. А ей, молодой и прекрасной девушке, это нравилось. Скорее не сам процесс — ох, его-то она терпеть не могла. Её радовала реакция на приготовленные блюда. Первое время, когда она только начала учиться, Аян не кривился, видя испорченные и порой горелые блюда, а принимал всё, что она приготовит. Казалось, что он примет яд из её рук и даже не задумается об этом, а даже если и знает, всё равно съест. Ипомея была уверена. Не оттого ли сердечко каждый раз стучит от его комплиментов и взгляда, брошенного украдкой, пока их сын не видит? Она улыбается себе под нос и вновь начинает тихо напевать мелодию из их первой встречи — ту самую, что звучала в на сцене, когда они вновь увидели друг друга, выйдя на свежий воздух. Даже спустя многие годы после трагедии Ипомея с неизменным упорством старалась не зацикливаться на прошлом, а жить сегодняшним днём в окружении любящей семьи. — Мамочка, — маленький мальчик спросонья протянул к ней руки, тут же был подхвачен и усажен на стул. — Что ты делаешь? — Сегодня твой день рождения, ты же помнишь? — она ласково убрала прядь его волос за ухо. — Сколько тебе исполняется? Хисахито в полном недоумении задумался и начал подёргивать кончик её вьющихся волос. — Тебе шесть лет, понимаешь? — она указала на его пальцах и пересчитала. — Вот так — шесть! Ипомея на секунду задумалась и начала напевать колыбельную. Это была какая-то чепуха, абсурд, в который не хотелось верить. Она боялась, что он после пережитой травмы или тех страшных слов, что наговорили ей врачи, совсем перестанет понимать реальность и разговаривать. От этого её сердце каждый раз разрывалось, когда она видела его одного, с пустым взглядом. Сегодня после праздничного тортика они пойдут гулять на детскую площадку. И вдруг Хисахито с кем-нибудь подружится? А вдруг у неё тоже появится подруга? Что ж, она счастливо улыбнулась и слабо засмеялась, закружив ребенка на руках. Даже если ей так и не удастся с кем-то подружиться, но её сын обретёт друга — это неважно. Главное, чтобы он был счастлив и не чувствовал себя одиноким. От дыхания матери исходил аромат молока и мёда. Хисахито, чьи вестибулярные способности оставляли желать лучше, ощущал тошноту от недавно съеденного яблока. В то же время не мог не признать, что ему до безумия нравилось это сочетание. Ледяная вода текла по коже, как звездопад острых игл. Если кто-то погиб, значит, я ошибся? А если я ошибся… значит, я не герой? Не мог забыть тех пустых глаз, так отчаянно цепляющихся за безжизненные тела своих детей. В голове билась лишь одна мысль: если бы мы пришли раньше, их можно было бы спасти? Спиной ощущал промёрзшую стену, ледяной кафель жалил кожу, слабый запах хлорки — как в бассейне или операционной. Комната будто вымерла. Лёд и трупная тишина. Совсем недавно полюбившийся запах хлорки в больничных коридорах навевал плохо осязаемые мысли. И тишина была мне ответом на все вопросы. Я вспомнил её голос, как давно это было… Склизкие, грязные волосы, отросшие на несколько сантиметров, мешались, попадали то в глаз, то в рот. Прохлада лезвия куная жгла висок. Из-за озноба зубы сводило, но в голове звучал голос матери. Ласковый, зовущий по имени. Мама… Как же я по тебе скучаю. Как же мне тебя не хватает. Прости, что не додал тебе той любви, прости за бесконечные драки и выговоры, прости, прости… Солёные слёзы душили вновь и вновь. Прости за то, что я чужак в теле твоего сына. В ванной раздался тихий, но уверенный стук. — Хисахито? — не дождавшись ответа, Обито несколько раз постучал. — Ты в порядке? Обито… Какое ему вообще до меня дело? С трудом выдавил из себя что-то бессмысленное. Какие-то слова про горячую воду. Сам не понимал, зачем это говорю. Усилил напор и вздрогнул стоило ощутить на себе. Неприятные запахи усилились. Откуда-то сверху, с труб, капнула на голову горячая вода. Из-за влажности отрезанные волосы оставались на теле. Оторванные пряди липли к коже. Казалось, будто они вросли в меня. Холодная вода текла по лицу, смывая грязь, но внутри ничего не очищалось. Как же душно. Хотелось вдохнуть, но воздуха не хватало. Не переставал кашлять, и красное пятно расползалось по рукам, призывая смерть. И вот мы сидели вместе. В тишине. Под окнами горели слабые огоньки света, где-то рядом кипела жизнь. Но явно не с нами. На самом деле, мне нравилось отвлекаться от проблем. Размышлять на темы: «нас» или «мы». Хотя «мы» существовали только на словах. В реальности были я, мои мысли и этот человек напротив. Обито, с неизменным удовольствием, как казалось, был увлечен рассказом, но на деле глаза не бегали. Книга в руках была открыта, но страницы переворачивались наугад. Как мысли в голове. Каждый был увлечен чем-то, чем ему считалось верным. Молчание сдавливало голову. Как в библиотеке, где горят книги. Как на море, где бушуют волны. Как в голове, где рушатся стены. Я устал. «Вы мой новый доктор?». Иронично, не правда ли? Мы не покидали Суну. Душная деревня давила своим воздухом. Ветер шуршал песком, но не приносил прохлады, только раздражение. Ветер скрипел, как мысли в голове — сухо, однообразно, без облегчения. По утрам Учиха покидал номер. Не дожидался завтрака. Сложно было сказать: наплевать ему или это просто безответственность. Ванная. Раковина, покрытая следами не смытой зубной пасты, совершенно не заботила. И комната с двумя односпальными кроватями. Обито не ругался, видя беспорядок. Не спрашивал, не говорил «убери за собой», не кривился. Как будто ничего не видел. Как будто меня здесь вообще не было. Он просто молчал. Я проснулся и сел на кровать, вновь не переставая кашлять. Холодная вода обжигала, как огонь. Вдох — и легкие наполнились кипятком. Невозможно дышать. Или я просто забыл, как это делается? Со всех сторон слышались громкие крики, раздавался топот множества ног. Потираю виски. Как же болит голова… Нужно спуститься вниз и выпить обезболивающее. Почему у меня такое странно чувство, будто кто-то следит за мной. Прогулявшись по коридорам гостиницы, я совсем не ожидал ощутить толчок в бедро и испуганное ойканье позади себя. Коротко стриженный мальчик потирал ушибленную голову. Вокруг него россыпью лежали чуть пожухлые цветы лотоса. Совсем растерявшись от испуганных глаз ребенка, я начал отходить в сторону, желая забрать корзинку у стены и помочь. А в глазах темным-темно, будто свет выключили, однако же ни о каком покое не могло быть и речи. Заметив, как я навис над ребёнком, женщина у лестницы кинулась вперёд, решив, что я на него напал. Её выпуклые глаза были полны ужаса, а неясный крик раздавался повсюду, словно кричала не только она, но и несколько сотен людей одновременно. Но женщина это не помогло Она захрипела около моих ног. Едва ли я находился в тот момент в себе: пальцы, ощущали чужое тепло, отвращение к морщинистой и дряблой коже проскальзывало внутри. Её лицо было полно ужаса. Она стояла и дрожала. От страха. Ей было тяжело заглянуть мне в глаза. Я был не здесь, я отсутствовал. Сознание затуманивалось от каждого вздоха, а контроль над собственным телом перестал иметь значение. Крики мальчишки резали слух. Он звал — не её. Меня. Умолял отпустить. Не осталось сомнений — это была его мать. Я держал её жизнь. Просто держал. Мои пальцы всё ещё помнили её кожу. Как будто я держал не её — а Сакуру. Хрупкость. Слишком многое зависело от меня. И слишком часто я ломал. — Так, все пришли? Ино сегодня не сможет присоединиться к нам, у нее другая задача. Сегодня я не буду с вами «сюсюкаться», играть в горячо-холодно и прочей чуши, — Цунаде-сама быстрым шагом добралась до нас и остановилась в нескольких шагах. — Это не учебная тревога. Всё как в жизни. Только без настоящей смерти. Если повезёт. Вы уже не маленькие, еще чуть-чуть и получите звание чуунина. Я уже молчу про ответственность, которая возлагается на ваши плечи. В её голосе проскальзывала усмешка. Вокруг стояла тишина, лишь где-то далеко пролаяла собака, еле слышно шуршали дождевые капли да едва доносился гул ветра. Она поправила спадающие волосы со лба и скрестила руки за спиной. Сакура старается держаться ровно, но чуть ли не тряслась от напряжения. Её можно понять. К сожалению, эта тренировка напоминала первую встречу с Какаши-сенсеем. — И предвосхищая твой вопрос, Хисахито, скажу, что меня не интересуют причины, по которым вас так сформировали. То, что было известно Третьему Хокагэ, навсегда останется в его голове. Этот вопрос отныне закрыт. Помните, всё происходит на самом деле. Через несколько секунд мы разбежались. Листва мелькала перед глазами, сливаясь в зелёную размытую плёнку. Я почти не видел, куда бегу, но это уже не имело значения. Два прыжка — и рядом свистнул кунай. Сорвался вниз, взрыв рванул воздух. В ушах звенит. Где Сакура?! Тени замелькали по бокам. Их несколько? Пригнулся — и над головой со свистом пронёсся огромный тесак. Мать твою. Убьют ведь. Сгруппировался, юркнул в пещеру. Камни хрустели под ботинками. Шаг, ещё шаг — вырвусь. Ладонь пульсирует. Где она?! Позади — шум. АНБУ. Двое. Один — маска пса, чтоб его. Остался у входа. Второй — ворон — ушёл. Я затаился. Рукоять катаны в руке. Слишком близко. Минуты ползли. Осторожно, зацепившись чакрой за стены, пополз вверх, к другому выходу. Пес. Всё ещё там. Стоит, как вкопанный. Смотрит в темноту. Не на меня — пока. На полпути замер. Засада. Мне не выбраться отсюда без боя. Стиснув зубы, прыгнул, звук скрещенного металла резанул по ушам. Два шага влево, кулак с чакрой пролетел мимо. Бедро вспыхнуло болью. Пропустил удар. Сначала отскочил влево, затем резко вправо. Скачущий, как заяц, я оказался снова у входа пещеры, где и схлестнулись удары. Блок. Пес отшатнулся, прикрываясь рукой. Я не стал ждать. И в тот же момент над его головой полетели камни. Пока пыль оседала, уже подготовил замену — клон метнулся и отвлёк его. Я улепетывал с неимоверной скоростью. Оставалось только бежать. Пока не свалюсь от усталости. Пока не станет безопасно. Где-то вдалеке послышался еще один взрыв. Хотел двинуться на звук, но не стал и проворно забрался на самую макушку дерева. Не время. По земле, как молния, промелькнул нечеловеческий отблеск. Сердце сильнее застучало. Отбитые части тела будто онемели — целебная чакра делала своё. Мне повезло. Обычно из-за недостаточной концентрации техника «мистическая ладонь» не работала должным образом. Что делать? Думай, думай, мозг же не просто так тебе дан! Я жив. Пока жив. Но надолго ли? Я совсем не готов к такому. Надо было больше времени уделять тренировкам и учёбе! Резкий поворот — и я срываюсь с места, не в силах игнорировать второй взрыв. Может, это она. Нет, это точно она. Сердце колотится, как сумасшедшее. Кажется, лечу сквозь лес, не замечая окружающее пространство. Мы — команда. Так ведь ты учил нас, пёс? Необходимо действовать сообща. Вновь забрался наверх и осматривал низину. Кратер, образовавшийся на земле, привлек внимание. По-видимому, на верном пути. За спиной свистнул воздух и раздался звук удара металла. Сакура едва поспевала отражать удары. Кэндзюцу — её слабая сторона. Сколько бы времени она ни проводила на полигоне, ей не хватало точности. Она выглядела уставшей. Измученной. Харуно покатилась по траве, противник прыгнул к ней. Я среагировал. Резкий прыжок — и катана разрезала пустое пространство. Против АНБУ биться — всё равно что таранить лбом стену. Но делать нечего. Несколько клонов, заранее приготовленных, развеялись по ветру от метких ударов АНБУ. Пока он отвлекался, короткий взгляд, я ей подкинул кунай. Легким ударом с разворотом смог лишь задеть левое бедро. Я проскользил справа по траве, Сакура защищалась и отвлекала на себя. Ворон согнулся от мощного удара по почкам. В ту же секунду отлетал уже я, не сумев вовремя среагировать на Пса. Мы бегали вокруг лесной поляны, то отвлекали, то нападали. Никто из нас не был обучен бороться против АНБУ. Но не в этом ли суть тренировки «сдохни, но не умри»? Учиться защищаться независимо от того, кто перед тобой. А впереди война. Пёс двигался беззвучно, как призрак, а Ворон бился резко, с яростью, будто отыгрывался. Сакура ударила кулаком по земле, и моментально перед ней вырос щит из земли, отразивший атаку врага. Она снова встряхнула землю вокруг себя. Сдала назад, отвлекая врага. Когда ворон оказался рядом, я прыгнул на него. Обжигая кулак электричеством, нанес удар. Но он увернулся. А Сакура сложила печати. Извивающиеся гигантские каменные шипы выстрелили в сторону врага. Они мчались, как разъярённые змеи, пытаясь поразить цель. Пёс извернулся и прыгнул на дерево. Ворон же не успел, каменный шип задел его руку. Я взобрался на выступ, увернулся от удара. В момент, когда враг терял баланс, нанес ответный удар заряженной катаной. Чертовски бодрит. Волосы вспыхнули, как одуванчик от тока. Очередной взрыв сзади. Земля сотрясается. Мы бросаемся в сторону, за груду камней. Только тогда позволяем себе дышать. — Сейчас прячемся, — срывающимся голосом выдыхаю. — Нельзя пока вылезать. Узнала пса? Мы затаились под обломками скал, дыхание срывается, будто оба тонем. Она с трудом кивнула. — Что дальше? — она смотрит на меня, а затем пытается залечить раны. Но концентрация падает, толку нет. Стало слишком тихо и темно. Как в могиле. — Думаем, — коротко. Но в голове всё звенит, как от удара в висок. И тут — тихое цок. Металлический блеск. Кунай вонзается ей в грудь. Рывок — она хватается за рану, выдыхая сквозь зубы. Мир сужается до её дыхания. Она хрипит. Кровь течёт сквозь пальцы. Я оборачиваюсь — тень. Маска. АНБУ. Пёс. Она не умрет. Она не может умереть. Медик. Сакура — медик. Что мне делать? Мысли хаотично забегали. Как поступить? Я подорвался с места на врага, но не смог сделать шага. Вернулся обратно. Ей надо помочь. Я не справился. Как это произошло. Почему. Нет. Пытался залечить рану. Сакура хрипела, но старался держаться. Не вынимать кунай — а если на нём яд? Что, если он уже действует? Что же делать? Руки тряслись, а челюсть ходила ходуном. Пёс молчал, не двигаясь. Он стоял там, наблюдая. Я знал, что он видит, как я теряюсь. Но он не вмешивался. Не мешал, не подсказывал. Просто смотрел. Я снова вернулся к ней, но сердце сжималось. Сакура побелела, её тело дрожало. Время словно замедлилось, а каждый новый взгляд на рану лишь усиливал ощущение утраты. Рана не закрывалась. Я не успеваю. Я не могу… Кровь. Это моя? Нет. Её. — Сакура, держись… Сейчас всё будет хорошо, надо просто… Я ловил её взгляд, но слова терялись, едва касаясь губ. Вместо слов — только отчаянные попытки. Слабое свечение мистической руки гасло каждый грёбаный раз. Не мог сконцентрироваться — смысл слов терялся, заглушённый собственными мыслями. Кровь на руках и под ногами, казалось, она заполнила рот и текла из глаз. Моих. Я пытался, но это не выходило. Руки дрожат. Я знал все эти техники, но здесь они не помогут. Она… она умирает. Я не успевал. Надо достать кунай. Потом остановить кровь. Залечить рану. Перебинтовать…? И… дать кровоостанавливающие пилюли. — Залечить рану- Пёс не ждал. Его движения были быстрыми, будто всё это время он уже был готов. В два шага кунай оказался у её шеи. Кровь… она начала капать, и я снова не успел. — Сенсей… Я прошу, вы же всё умеете, — голос сорвался на едва слышный шёпот, глаза были прикованы к, как казалось, бездыханному телу. — Помогите ей… Почему я не успел? С каждым мгновением она уходит дальше. Может быть, я мог бы… что-то, что-то сделать… но теперь всё теряет смысл. Каждое движение уводит её дальше. Сейчас или никогда. Несмотря на приставленный кунай, двигался и двигался. Кровь брызнула на окровавленные руки. Безразличие пса душило. У него была только одна цель — выполнить задание. Нечто иное не имело значения. — Мы проиграли, я умоляю, — схватившись поверх его руки, почувствовал, как она дрожит. — Помогите ей, вы же нас вырастили. Неужели… — мой голос сорвался. — … в-вы настолько бесчеловечны? Она нападала. Ее глаза полны злобы и отвращения. Она ненавидела меня. Видел это в её взгляде, в каждом движении. Грязный, осунувшийся, с полуседыми волосами, которые торчат в разные стороны. Я был похож на чудовище — человек, с которым невозможно быть рядом, человек, которого все должны бояться. Как она могла смотреть на меня так, как будто я был врагом? В её глазах читалось презрение, полное отвращение. Она ненавидела меня за то, что я был таким, какой есть. За угрозу. Скользя взглядом вниз, заметил свои руки — неопрятные, покрытые пятнами, как… как её. Бледное, почти синие губы. Всё это было так знакомо. Она была как я. Или я был как она? Не мог различить. Прошло столько времени, и мысли путались в голове, туман застилал сознание. Почему не мог понять, что происходило? Я чувствовал, как всё расплывается. Вновь взглянул. А в её взгляде была уже не злоба. Паника. Не ненависть — страх. Но я этого не видел. Я видел лишь то, что хотел увидеть, и не мог остановиться. Сжал её горло, ощущая, как пальцы проходят по её коже. Это было так просто. Просто удерживать её. Просто не отпустить. Не думал. Не мог этого делать. Просто действовал. И в этот момент, когда её тело пыталось вырваться, я не видел её. Я видел себя. Я не тот человек… которым…был? Но имело ли теперь это значение? Обмякшее тело упало вокруг ног. Ребенок истошно закричал.