Признание

– Старший Е... Кажется, я люблю вас. Он не хотел этого говорить, но слова сорвались сами – будто прорвало плотину, и вовне хлынул поток чувств, которые Се Ван сам не понимал. От которых становилось не просто тревожно, но по-настоящему страшно. Когда-то давно он думал, что любил ифу, но с ним всё было иначе. С самого детства Се-эр был рядом с ним и не знал другой любви, другой заботы, другой привязанности. Ифу был его кумиром, пока не раскрылась правда. Был тем, кому Се Ван хотел показать всё, на что был способен. Тем, кому он не желал смерти даже тогда, когда мир перевернулся с ног на голову, а Чжао Цзин не мешкая пожертвовал бы головой сына, чтобы спасти собственную шкуру. Но это было совсем не похоже на то, что он испытывал к Е Байи. – Не говори ерунды, – вздохнул старший, и в этом вздохе было столько же печали, сколько раздражения. Они лежали в темноте ветхого постоялого двора где-то на задворках мира боевых искусств и никак не могли уснуть. Просто молчали, пока Се Ван не разорвал тишину. На самом деле он надеялся, что Е Байи крепко спит и не услышит внезапно прозвучавшего признания. Скорпион сказал это для себя, неуверенно, словно ожидая, что его смешанные чувства вдруг придут в порядок. Но стало только хуже. Под рёбрами всё всколыхнулось, задрожало, и… Ерунда? Да, в самом деле, какая же это глупость – видеть любовь в благодарности первому встречному, что не отвернулся. Се-эр хотел привязанности, тёплых чувств, облечённых в красивую и избитую словесную формулировку. Хотел испытать то, что зовётся взаимностью, но прежде всего – то, что когда-то накрепко привязало его к Чжао Цзину, но оказалось фальшивкой, парчовой сетью из вовремя сказанных слов правильно дозированной ласки. Се Ван почувствовал себя жалким. Неужели он таким образом искал спасения? Рассчитывал, что пара слов изменят его сердце? Что он, Царь Скорпионов, убийца, лжец и предатель, действительно сможет кого-то полюбить? Тем более, что на эту вымышленную, никчёмную попытку быть счастливым человеком ответят? И кто! Сам Е Байи, Бессмертный Меч с горы Чанмин! Тот, кому до мирской суеты давно нет никакого дела. Тот, кто был к нему справедлив, но никогда – ласков. И всë же было что-то, из-за чего Се Ван хотел следовать за ним. И не просто следовать, а каждый день повторять эти ужасные слова, будь они хоть трижды нелепыми. Более того – знать, что это не просто слова, а та самая истина, постичь которую, казалось, было для него слишком поздно. Е Байи вытащил его из-под снежного завала и сказал, что негодяи так просто не умирают. Но ифу погиб – разве не был он негодяем для всего цзянху? Или он уже искупил свой грех, став бессловесной куклой в руках Се Вана? Се-эр чувствовал, что за этими обвинительными словами скрывается что-то ещё, и Е Байи хочет, чтобы Скорпион дошёл до этого своим умом. Он не стал возражать, когда вчерашний преступник увязался за ним. Конечно, нет, не взял в ученики, не принял как соратника или компаньона. Но несколько месяцев они путешествовали вместе, и их уже никак нельзя было назвать случайными спутниками. И за это время Се Ван понял, что относится к старшему Е не так, как к другим людям. Не как к ифу, иму и уж тем более названным братьям. Не как к прежним подельникам или даже четвёрке великих убийц. И даже не как к тётушке Ло или Лю Цяньцяо, гибель которых его опечалила сильнее, чем что-либо до этого. Сейчас ему казалось, что смерти Е Байи он и вовсе не вынесет. Старший не говорил ему тёплых слов, не подбадривал и не давал заданий, с которыми справился бы только Се Ван – лишь бы тот почувствовал себя значимым. Напротив, он всегда ворчал и вёл себя так, словно навязавшийся Скорпион – обуза, каких поискать. Но он не прогонял и никогда не переходил черту, за которой заканчивались наставления и брюзжание и начинались оскорбления и упрёки. А обзывательства всегда казались безобидными и по существу, помогали разглядеть изъян и исправить его. Была ли это любовь, как он сам хотел убедить себя? Се Ван не знал. То, что он питал к Чжао Цзину, никогда не имело названия. Не имело названия и то, что он чувствовал к Е Байи. Но сумасшествие тётушки Ло звалось любовью. И привязанность Лю Цяньцяо к Юй Цифэну звалась любовью. Так может, и это, гнетущее, тянущее, неопределённое, имело похожее название? – Простите, старший Е, – пролепетал Се Ван. В этот момент ему хотелось съёжиться до размеров жука или хотя бы мыши, выскользнуть из-под одеяла и бежать хоть в ледяную обитель преисподней, чтобы так сильно не жгло. И вместе с тем хотелось резко развернуться к Е Байи и высказать, что всё накипевшее – вовсе не ерунда, а настоящая болезнь или даже проклятие, с которым он больше не может справляться молча. Он медленно и тяжело выдохнул. – Ну-ну, – проворчал старший. – Ты только там не реви. Этого Се Ван уже не выдержал и подскочил, сбрасывая одеяла и уставившись на Е Байи абсолютно сухими пылающими глазами. Реветь? Вот ещё! Он прекрасно умел держать себя в руках и никому не показывать боли. Если жизнь с Чжао Цзином чему-то его и научила, так это не показывать слабости. Хотя уж кто, а великий Бессмертный с горы Чанмин видел его не то что слабым – абсолютно беспомощным. А теперь ещё эти неосторожные слова… Как будто Се Ван лично вручил мастеру Е отравленный кинжал, от которого суждено пасть Скорпиону. Е Байи скептически изогнул бровь и взглянул на Се Вана так, что тот залился краской и поспешно принял прежнее положение. Снова повисла гнетущая тишина, и на этот раз её разорвал долгий вздох Бессмертного. – Если уж так хочется к кому-то привязаться, выбери того, кто проживёт подольше. – Старший Е, не говорите так! Вы ещё… – Эх, мальчишка… Скажешь, я неплохо сохранился за сотню с лишним лет? Се Ван не знал, что ответить. Целый век – срок за гранью понимания того, кому и тридцати не стукнуло. Все старшие, что окружали его прежде, годились Е Байи в дети и внуки, но выглядели дряхлыми стариками или по меньшей мере пожившими дядюшками в то время как Бессмертный казался вчерашним юношей, и только седые пряди по вискам сбивали с толку. Он знал, конечно же, знал, что время никого не щадит, но именно теперь… Когда Е Байи сам это сказал… Когда его голос прозвучал почти по-старчески глухо. Когда в издевательском вопросе еще более издевательски прозвенело «Я умру, и это случится скорее, чем ты думаешь». Именно теперь всё встало на свои места. Всё, на что он прежде смотрел со стороны, будто накинулось на него, отвешивая звонкие пощёчины, предостерегая, волнуя и вместе с тем будто маня какой-то жалкой, почти нереальной надеждой. Это было то самое. – Разве вашим друзьям… или подопечным… Чжоу Цзышу и Вэнь Кэсину было дело до того, что кто-то из них погибнет? Разве это мешало им быть теми, кто они есть? Быть вместе и чувствовать? Голос дрогнул, но Се Ван смог удержаться от слёз. Очередной урок от старшего Е. Очередная жизненная премудрость. И очередной тычок в и без того воспалённый гнойный нарыв: Се-эр не достоин того, чтобы не терять едва обретённый проблеск счастья. Е Байи не ответил, но Се Ван привык ждать. Даже если обычно старший за словом в карман не лез, то и в молчании он никому не позволял поставить точку в разговоре вместо себя. Поэтому через миг, через несколько, да хоть через полный час он просто обязан был высказать хоть что-то. И всё же ожидание не затянулось. – Не уверен, что они до последнего осознавали, на что идут. Но, к их счастью, оба живы-здоровы. А вот ты точно не понимаешь, что городишь. – Понимаю! – упрямо возразил Се Ван. – Я… Я не хочу, чтобы вы умирали. Но если и так, я не струшу и не откажусь от своих слов. Он не смог сказать, что вряд ли смог бы смириться с неизбежным и жить дальше, если Е Байи не станет. Доводы разума красными пятнами маячили на границе сознания, но Се Ван просто не мог вообразить себе, что раз – и Бессмертный исчезнет. Станет таким же, как и любой другой человек. Любой другой труп. Какое это, ко всем нечистым, бессмертие? Тем не менее, то, что прозвучало прежде, не изменилось и скорее даже окрепло. Со смертью Чжао Цзина что-то ушло из его жизни. Даже после гибели Лю Цяньцяо и Ло Фумэн что-то изменилось. Но с Е Байи всё было не так: они даже не были настолько открыты и близки, но то, что чувствовал Се Ван сейчас, казалось, никогда и никуда не денется. Ведь не обязательно, чтобы один перестал дышать, существовать, мыслить… Достаточно и того, что старший мог просто прогнать Се-эра, вычеркнуть из остатка своей жизни, разорвать все ниточки и испариться. Быть может, Скорпион даже не стал бы его искать. Но изменить отношения уже не сумел бы. – Незачем тебе знать, каково это, – проворчал Е Байи с грустью, от которой внутри всё перевернулось, заставив понять простую истину: Се Ван опоздал, на добрую сотню лет опоздал. – Вы… Старший Е, вы… Любили и потеряли? Почему-то оказалось слишком тяжело произнести это вслух. Тяжелее, чем самому признаться. Тяжелее, чем принять прямой отказ. – Он даже не знал, – ответил Е Байи. – Я не стал вмешиваться в его собственное счастье. – Простите, – глаза защипало, а в горле встал ком, мешая говорить дальше. Бессмертный Е, совершенный человек… И даже он вместо прекрасного и возвышенного чувства познал лишь горечь. Неужели именно такой, как Се Ван, должен был стать первым, кто сказал ему эти слова? Не прозвучали ли они издёвкой богов, сорвавшись с ядовитого языка? Тяжёлая рука легла на плечо и потянула к себе. Спиной Се-эр вдруг почувствовал тепло Е Байи и вздрогнул, изо всех сил пытаясь не сорваться. Это было последнее, чего он ожидал, чего заслуживал… Но первое, чего хотел бы, даже если это будет один-единственный раз. – Не за что просить прощения, – прошептал старший почти в самое ухо, и пара предательских слезинок всё же скользнула по щекам. Последний раз Се Ван плакал, обнимая безмолвного ифу, неспособного оценить ничего из того, что для него сделал приёмный сын. Сейчас же он наговорил ерунды, и такие неродные, незнакомые руки, которые он не обменял бы ни на какие сокровища мира, обхватили его лишь потому… – Ещё не поздно, – пожалуйста, пусть будет ещё не поздно. – Не думай об этом, – ворчливый голос был преисполнен непривычной нежности. – Для кого-то «поздно» никогда не наступает. Се Ван подался назад, зарываясь в объятия и задыхаясь от того, что они предназначены именно ему, не веря в такую возможность и чувствуя себя самым незаслуженно счастливым из всех ныне живущих и когда-либо живших. Всё время, что он считал себя наивным глупцом, запачканным кровью, Е Байи соскребал с души ледяной налёт, накопившийся за многие десятилетия, уверенный, что раз его однажды не полюбили, то не полюбят уже никогда. Грубый, временами надменный, величественный и беспощадный ко злу. Ворчливый. Не выбирающий выражений. Не выносящий церемоний. Не терпящий лишних нежностей. И всё же рядом с ним так легко и приятно было засыпать…