Кровь на плитах

Камни ссыплются во все стороны, крошатся, от оглушительного удара живот будто пронзает острием. Ветер хлестает по щеке и, пронося горстку песка и пыли у ног, стихает. Едва ли площадь пригодна для сражений. На неровной поверхности ходить неудобно, а то и вовсе крайне болезненно. Это сродни ходьбе на раскаленных ножах. Кожа плавилась, слезала с костей, при каждом шаге ноги обжигало и резало. Взгляд выхватывал очертания колонн, стен и скал вдали, но Ламита силилась сосредоточенно смотреть прямо перед собой. Посреди пролома отец поднимал врезавшуюся в каменные плиты костяную булаву. Ожесточенный взгляд заглядывал в душу. Дернувшись, вдавив содранные ступни в кровь в песок, слегка прогнулась в коленях. Красная юбка, что держалась на поясе и почти не прикрывала бока и бедра, колыхалась вслед движениям. Из оружия ничего, руки дрожали, движения лишены уверенности и стойкости. В голове отдавался грохот, заглушавший стук сердца и суету мыслей. Длинный хвост нервно подрагивал, его кончик светился золотым блеском. Под ногами заскрежетали камни. С утробным драконьим ревом он срывается с места. Бросаясь, подобно змее, он мгновенно преодолевал поле сражения. Вверяясь более порывам магии, нежели холодному расчету стратега и боевому искусству воина, она поддается телом вперед, взвинчиваясь, прямо как сломавшаяся пружина, и хвостом обвивает рукоять булавы, вырывая её. Слегка ошалев, он замер, но ни на толчок в грудь, ни на удар ногой даже не хватило духа. Холод пронзил позвоночник. Палящие лучи так обожгли, что по телу прокатились леденящие волны, окутывая дрожью. Опасливо взглянув, Ламита обомлела: отец скалил окровавленные зубы. Он часто наполнял свою полость кровью и праздно взирал в схватке или в нехитром деле вроде интриги скупых человеческих умов. Сейчас плечи мелко тряслись, когти царапали внутреннюю сторону ладоней, рот искажен в гримасе, весь вид сделался ужасающим и угрожающим. Отец зол. Понял, что она воспользовалась магией. Шумно вздыхая (в драконьем облике бы из ноздрей повалил дым), он сплевывает густую кровь. — Для чего тебе когти? Рви, коли, дери так, словно от этого зависит твоя жизнь! Вытаскивая рыцарский меч из ножен на поясе, отец переходит в наступление. Гарда, блестя в лучах, словно сам переливчатый свет преследует Ламиту, чтобы проткнуть насквозь. Вертко ноги скользили по каменным плитам, но на коже, покрытой тканью бело-голубой рубашки, уже выступили рубиновые капли. Песок вновь облепил ступни. Потеряв былую стойкость, едва имея возможность рвануть на него, она стала чаще пропускать удары. В отчаянной попытке удержать расстояние Ламита вытягивает хвост, чем тут же платится: меч пронзает его. Поле сражения огласил крик не то взбешенного зверя, не то одуревшей от боли женщины. Гарда меча, по которой змеились образовывавшие черный щит узоры, направлена прямо на неё. Стискивая зубы, Ламита бросается с когтями (на противника, нашептывает гнусливый голос в голове). Распаленный, отец без задней мысли рубанул снизу, но она, отступившись, телом устремилась в другую сторону, так что рассек воздух. Он разворачивался, да только когти уже обрушились на него. Они впивались в открытую кожу, царапали, руки описывали рваные круги, ускоряя движения. Когти зацепляются за сталь. Следом протяжный надрывный скрежет… Отец кидается на неё, звериной хваткой вцепляясь в плечи. Со звоном металла отлетел меч и воткнулся в плиты. В припадке шаря руками, схватывает за талию и прижимает к телу, таща за собой. В спину врезается что-то острое, выбивая рвавшийся из самой груди стон боли. Ламита, размахивая руками и ногами, продолжала отбиваться, но должного эффекта эти попытки не приносили, разгоняя ветер. Разодрать доспехи и на месте не представало возможным, а падавшие камнями удары лишь раззадоривали его. Лицо, испещренное двойными, тройными косыми царапинами от когтей, клонилось к ней, крупный нос касался груди. Шею обдает дыханием. — Ты бросаешь мне вызов, маленький дракон, — утверждает он урча. От баритона по телу прошли легкие вибрации. Внутри волновалось, точно рябь в воде, но внешне осталась бесстрастной. Во взгляде исподлобья тлели огни. Кожу век разъедало, она не могла помыслить смотреть на отца свысока, и все же глаза, покоившиеся в золотой оправе, подняты к затягивающемуся дымчатыми облаками небу. Слезы, наполнявшие их, срывались с ресниц и застывали липким слоем на щеках. Он не признает поражения. В памяти свежи, будто только что поставленная печать на бумаге, следы, казалось, очередного учебного сражения: того, как она пятилась от надвигавшегося отца; была прижата к каменной стене; как, подняв доспехи и спустив штаны, он врывался в неё; новая кровь, вытекавшая из самого естества, заливала пятна крови её девичества на коже бедер и промежности. Отец берет грубой силой, и Ламита знает, что прошения не разжалобят дракона. Когда он медленно, нарочито ласково проводит длинным шершавым языком по шее, выносит вердикт о слабости. Объявляет легкой добычей, которую можно запросто схватить и отпустить лишь затем, что изношенное, обтянутое кожей тело больше не утоляет нужду. Отец, стягивая рубашку, приникает, втягивает губами кожу. Отбросив голову в сторону, она искоса смотрела за происходящим затаив дыхание. В легких отчаянно не хватало кислорода. Клыки резко вгрызаются в плоть. Из коралловых уст вырвался короткий затяжной вздох, и он, окончательно сорвав рубашку, прижался к груди, дав ощутить жар металла доспехов. Не упуская из жесткой хватки, отец одной рукой приподнимает их. За доспехами открывалась кольчужная рубаха. Подбросив её тело, он заставил обвить свою талию ногами, тем самым теснее прижимаясь там, снизу. В венах вскипела кровь. Ламита с размаху впивается в спину, беспощадно и цепко, когтями проникая под кольца рубахи и чешую. Отец взревел от боли, отшатнувшись назад. Пользуясь замешательством, она выбирается из-под него, ударяет в бок и, прыгнув с отлетом назад, уводит вглубь площади. Когда отец подбирается близко, Ламита вытягивает хвост так, что по нему растягиваются царапины, оплетает им ногу и вырывается вперед, вцепляясь в руку. Гранатовые камни глухо зазвенели при покачивании обнаженной груди. Кончик хвоста вдавливался в кожу, от когтей несколько колец сыпались на плиты. Со всем сосредоточением она смотрит на него, пытаясь не упустить проблеск удивления или даже гордости на лице. В убогой кольчужной рубахе, со спадающими штанами, замерев без движения с вязнувшими в песке ногами он выглядел пораженным. На лице лукавая ухмылка. Когти, проникая под рукав, пронзают руку, и отец подрывается к Ламите, отодвигает ткань юбки в сторону, спускает штаны и вжимается в неё, обхватывая за плечи. Он взял её стоя. Ламита вскрикивает, и этот крик отец ловит губами. По языку, нёбу и горлу текла кровь. Она глотает, чтобы не захлебнуться, но жидкости льется так много, что кажется, вяжет рот. Заполняет легкие, и Ламита не может откашляться. С остервенением вколачиваясь в неё, он жадно водит языком во рту и впивает темную кровь. Уголки губ едва дергаются, нутро скручивает и Ламита, шумно вздыхая, сглатывает её. Тело (от изнуряющего боя, грубого проникновения, накативших чувств от ощущения крови или от всего) обмякает. Она чувствовала, как сгорала, плавилась, если бы отец не сжимал в объятиях, ускользнула бы из рук. Он подтягивал к себе, терся прорезавшейся сквозь штаны чешуей бедер о её. Чешуя покрывала все тело обращенного дракона (у Ламиты лишь нижняя часть тела состояла из неё), и там, где она была свободна от одежды, резала опаленную кожу. Отец держал рукой грудь, когтями продавливал набухшие соски, задевал вдетые им в грудь гранатовые камни, переливающиеся на свету бардовым блеском. Когда он впивался губами в лицо и шею, его красные волосы падали на плечи, а янтарные глаза затянуло чернотой. Такие же, как у неё. Отец подтягивает к себе, приникает к бледнеющим губам, проникая в рот и вливая кровь, текущую по груди, телу, по венам. По сухому жаждущему горлу. В неистовстве страстей скреплялись боль и безумие. Ламита покачивала бедрами в такт движениям, ускорив исход умопомрачающей дикой борьбы; зажимала его бедра, оттянув момент высвобождения. Её хвост хлестал по бокам, ногам, ягодицам. Извертываясь кольцом на конце, его хвост прикасается и ползет по ней. Сплетаясь, они прямо как змеи в брачных игрищах, пытающиеся установить контроль над другим, опускались к земле, поднимая вокруг пыль и песок. Отец движется все быстрее, резче. Стенки влагалища туго обжимают член, мышцы растягиваются за ним и напрягаются, чтобы хоть как-то сдержать, и Ламита ощущает, как приближается к вершине человеческий своих пределов и наслаждений — за ней не освещенная мыслями из глубин сознания плескается чернота, поднимающая на поверхность нечто мрачное и манящее, призывающее впустить в свою душу, в самое сердце. С драконьим рыком, совершая особо глубокий толчок, он изливается в неё. Ламита оседает на землю, колени врезаются в песок. По внутренней стороне бедра, с которого сорвано несколько белых чешуек, текла кровь. Отец уже отошел. Она силилась скорее подняться и продолжить сражение, однако он, сорвав всю стеснявшую тело одежду и взмахнув рукой, принимал свой истинный облик. Из облака песка и пыли выныривает дракон. Вдоль хребта шипы, украшавшие, словно зубцы короны, голову, протягиваются цепью. Его тело покрывает иссиня-черная чешуя. Перепонки крыльев и хвоста неизменно отливают красным, но вот на многих местах, там, где царапины и ссадины, уже кровавая корка. В глубине глазниц, точно запрятанные рубины в пещере, глаза сияли зловещим блеском. Все еще чувствуя, как ноет внизу, непроизвольно сжимаются мышцы влагалища, Ламита осторожно поднимается на ноги, ощущая горечь на языке. Она не справилась. Отца не победить, но он сильно поддавался, низводясь до уровня человеческого воина. Люди охотились на них, и Ламита готовилась противостоять преследователям, когда бы её ни настигли. Увидев привлекательную лицом и телом молодую женщину, они бы страшно разгневались, распознав черты дракона, и порубили тело, надругавшись над ним, либо безжалостно уничтожили, одним движением меча. Как когда-то её мать. Каждый раз Ламита ожидала услышать выговор, и отец всегда молчал. Но сейчас он смотрит на неё как-то по-особенному задумчиво. Расправляет крылья и наклоняет морду. — Возможно, когда тело полностью покроется чешуей, ты сможешь давать отпор не только людям. — Длинным шершавым языком отец лизнул грудь и подогнул лапы. Ламита, цепляясь за бок, взбирается на спину и ухватывается за торчающий шип. Сверху, после сражения она ясно видит трещины на плиты. Всеми такими плитами вымощена площадь. Пригнанный ветром песок скрывал это под своей толщей, но он не мог полностью укрыть разрушенные каменные постройки, полуразвалившиеся башни, обваленные и одинокие стены. Когда-то здесь был замок, убежище отца и её первоначальный дом, пока сюда не ворвалось войско и не сгинуло в пламени, обреченные бродить тенями по остаткам этого места. Ярость бурлит в крови лавой. Боль становится незаметной, ведь все эти сражения, те смущения и неудобства предназначены лишь для того, чтобы этого больше никогда не повторилось и эти твари не смогли нарушить их покой. Они летели, все дальше отдаляясь от площади, и вскоре в вихре темных облаков, подсвеченном в центре, она окончательно пропала из виду. Бедрами Ламита ощущала его чешую, и с трением с той части, где оборваны чешуйки, кровь стекала по ногам. На плитах засыхает кровь.

[🌀]