Увы, не он

Любовь — болезнь. Любовь всегда была, является и будет болезнью, как бы не говорили о её "светлости" и "честности". И Дазай испытывает на себе все муки этой любви. А каковы они? Ну вот, пара случаев. Он сидит на лавочке у Чуиного дома. Сидит, ждёт как верный пёсик (хотя в принципе, он вечно Чую песиком называл), пусть его никто и не просил ждать, мнёт букетик незабудок, которые голубые, прямо как глаза рыжика, чистые, как символ его любви. Но вдруг Накахара выходит из подъезда и, оторопев, слишком резко спрашивает: — А что ты тут забыл? — Ну мы с тобой обычно вдвоём в школу идём. — Я с Юан, — коротко поясняет рыжик, а затем обращает внимание на руку шатена за спиной и заинтересованно спрашивает, — что там у тебя? — Ничего. Забудь. Иди к Юан, — слова выходят слишком резкими и колючими, но влюблённый рыжик этого, увы, не заметил. Чуя не видел, как его другу больно. Не видел. А Осаму опускает взгляд и голову вниз, вздохнув. Рыжик никогда не посмотрит на шатена так, как он смотрит на Юан. Накахара ускакал в противоположную сторону, довольный такой, счастливый, а Осаму выкинул треклятые незабудки в мусорку. Правильно. Что он надеется. Он уже сказал себе, что Чуе нужна только эта стерва с розовыми волосами. Или вот ещё было. Дазай видел, что Накахара забыл бенто, поэтому решил подложить своё. С записочкой. Но Чуя даже не посмотрел, что это и от кого. Он даже не ел. Он просто оставил его в шкафчике, а Дазаю говорил, что за ним девчонки бегают, на что шатен вздыхал. Да, девчонки, именно. Никак не влюблённый Осаму. Никак и ни за что. А Накахара даже не видел, как Дазай страдал. Или не пытался видеть. Рыжик лишь влюблённо вздыхал, сидя с другом за одной партой, и даже не догадывался, что с каждым таким взглядом и вздохом Осаму ненавидел себя за свою любовь всё больше. Ведь, увы, не на его макушку смотрели так влюблённо. А это же был только второй урок! — Ну какая она красивая… Знаешь, у неё волосы невероятно мягкие, — и понёсся вновь рассказ о прелести девочки. Увы, не на каштановую макушку влюблённо смотрели уже второй урок, не его описывали с воздыханием и лёгким трепетом. Не он был любовью Чуи Накахары. А на четвёртом уроке всё продолжается. И ещё хуже. Потому что рыжик сначала зашёл с девочкой в класс, показательно поцеловал в щёчку, дал пять какому-то однокласснику и только потом решил сесть к Осаму, который уныло лежал на парте и опустошённым взглядом смотрел на Накахару. Когда-то эта любовь загонит его в могилу. Ведь Чуя яркий, как огонь — не притронуться, обожжешься, но такой манящий… Осаму даже не заметил, как его любимый друг плюхнулся рядом и довольно выдохнул, улыбаясь и очевидно что-то рассказывая. А шатен загляделся, наслаждаясь счастливым другом. Но упоминания о той, о ком говорил рыжик, лишь тонкими и острыми иголками пронзали нежное кровоточащее сердечко. Влюбился до смерти — звучало реально. — …И у неё, когда мы целовались, были такие глаза яркие. Ужас просто. Я даже не знал, что так бывает. Они у неё прямо как лаванда. Сама она вообще изящная такая, прямо как лилия. А ещё, у неё… — Хватит, — сердито рявкнул Осаму, с остервенением кидая ручку в пенал под удивленный взгляд Чуи. И всё-таки Чуины глаза красивее, чем у этой накрашенной курицы. — Что? — удивленно переспросил рыжик, не ожидал всё-таки такой агрессии от друга. — О, так ты настолько влюбился, что даже не удосужился послушать, что я говорю. Нет, Чуя уважал и ценил своего друга, но чувствовал эту стену, возросшую между ними. Будто бы он сквозь толщу воды кричал что-то шатену. И вот эта депрессивная стена очень раздражала Накахару. — Иногда я тебя совсем не понимаю. — Ты меня никогда не понимал и даже не пытался попробовать постараться понять. — Да, точно, как же я мог забыть, что ты у нас нерешаемый лабиринт. Человек-загадка, — Чуя раздраженно отворачивается, но получив воздушный поцелуй и подмигивание от своей новой девушки, он реально расслабился, — вот Юан понять гораздо проще. И не надо гадать, что она думает. — Хватит болтать о своей Юан! Юан то, Юан это, а волосы какие, а глаза. Ты уже про меня забыл, если я вдруг встану и уйду, ты даже не заметишь. Я не хочу тебя слушать. Пока ты не перестанет нести всякую чухню о ней, я тебя даже видеть не желаю! С этими словами, даже не давая Чуе ответить, он быстро кидает вещи в свою сумку и убегает. Просто убегает, пока Накахара пытается переварить. Неужели его друг… Неужели он реально не был рад слышать это всё? А Осаму убежал. Он убежал сейчас с уроков, ему всё равно, будет ли его кто-то искать, будет ли он вообще кому-то нужен. Ему хотелось исчезнуть. Он разбил коленку, пока бежал, разбил локоть, поднимаясь по ступенькам, но внутренняя боль, ненависть к себе за эти слова и эту неправильную, никому ненужную любовь ранили больнее, чем эти несчастные ссадины. Но лишняя слезинка всё-таки упала на пол. Вернувшись домой, он кидает рюкзак куда-то в угол комнаты и в самых расстроенных чувствах падает на кровать. Почему именно она стала любовью Чуи? Дазай же видел, какими глазами она смотрит на других парней. Эта розовая дура не заслуживает его. Но кто Осаму такой, чтобы Чуя его любил. Видно, есть что-то в этой Юан. А он наверное прослушал, заглядываясь на красоту своего возлюбленного. Необычайно красивый. Но сжигает его дотла. А теперь, в школе, уже Юан выполняло роль Осаму — слушала Чую. — И куда он мог подеваться? Я же просто… — Слушай, Накахара, ты меня достал со своим Осаму. Может ты вообще из этих? Голубой в смысле, — розововласая испуганно огляделась, — а вообще, ты мне никогда не нравился. Ты даже целоваться не умеешь! С этим словами девушка поправила волосы и ушла. А Чуя… Чуя даже не успел расстроиться. Он больше переживал за шатена, как он там? Что он там делает? Почему убежал? А когда Юан ушла, на душе… на душе будто бы полегчало. Но рыжик всё равно сбегает с последнего урока — всё равно была физкультура — и строчит другу. Вдруг ответит? Но хотя, до президента легче дописаться, чем до шатена. Чуя прыгает на велик и пытается приехать к Осаму как можно скорее, но на светофоре его останавливает вибрация в кармане телефона. И так как по-любому придётся спешиться, он слазит и достаёт телефон. А затем ахает от испуга: У вас новое сообщение от «Скумбрия»: «— Знаешь, Чуя, мне очень жаль, что я тогда на тебя накричал. Надеюсь, ты простишь меня, я бы хотел умереть с чистой душой. Если нет, то поделом мне. Ладно, я не буду тянуть. Я решил умереть и лишний раз не мешаться под ногами. Даже лицемерно пожелаю счастья тебе с Юан, пусть и знаю, какими глазами она смотрит на других. Но если ты ее любишь, то… То пожалуй, радуйся. Это гораздо важнее чем то, как я ее вижу. А, и еще. Я до сих пор помню, как ты относишься к… к геям, ты бы хотел каждого убить, но… честно, даже так я умудрился в тебя влюбиться. И пусть меня наверное нет, я всё равно люблю тебя. Пока. Будь счастлив, пожалуйста.» И эта треклятая надпись "был (а) в сети в 13:30" очень, даже больше, чем сам текст, пугает бедного рыжика. Он проскакивает уже на красный, не слыша сигналы авто. Он слышит только своё сердце, которое хочет пробить грудную клетку, которое рвётся к Дазаю. И как-то очень странно понимать тот факт, что Осаму ревновал его к его… уже бывшей, да ещё и молчал об этом. Только сегодня сказал. Дверь в квартиру оказывается не заперта, а Чуя не помнит, привязал ли он велик к заборчику, вдруг украдут. Но неважно. Важна лишь эта странная и липкая тишина, которая звенящим шёпотом укрывала тяжело дышащего рыжика. В коридоре было страшно пыльно, а впечатление от пустоты коридора было такое, что тут живет только один Осаму. Углы пустые, тумбочка поскрипывала от сквозняка, а воцарившаяся тишина пугала. И Накахара, плотно закрыв дверь на замок, кидается в ванную, ибо знает, как его друг хотел бы умереть. Да какое "бы", какое "хотел". Чуя, к счастью или к несчастью, знал, каким образом Осаму умирает сейчас. Он находит шатена в ванной, доверху наполненной ледяной водой. Неглубокие порезы были на всём торсе, а кожа была бумажно белой. Карие глаза были закрыты, длинные ресницы вообще не дрожали. Паника постепенно просачивается через кончики пальцев, однако Накахара с трудом, но достаёт Осаму, бедного, холодного, окровавленного, почти не дышащего Осаму из этой грязно-белой ванны. Страшно. Страшно, что он сейчас лишится шатена. Но искусственное дыхание рот-в-рот, нажатия на грудную клетку начинают давать свои плоды, и вскоре Дазай кашляет и вся вода из легких вымывается вместе с кашлем на пол. Чуя садится на пятую точку, расслабленно выдыхая. Спас. А без пяти минут мертвец садится, вздохнув и вновь закашлявшись. А потом видит Накахару и что-то негодующе буркает. Но белая кожа и уже крупная дрожь не нравились ни одному, ни второму, поэтому рыжик аккуратно подхватил Осаму на руки, прижав к себе. Дазай не хочет говорить, ему стыдно, что он развёл такую панику. Но Чуя так встревоженно смотрит, что хочется начать винить себя ещё больше. — ‘Саму, а где у тебя аптечка? От этого ласкового "’Саму" Дазая чуточку ведёт. Но ответить надо: — В ванной. В шкафчике, — а у самого от холода зуб на зуб не попадает. Рыжик убегает искать аптечку, затем ищет все одеяла и пледы, затем и вовсе приносит грелку. Всё, чтобы Осаму стало легче. В таких мыслях и приходит, видя, как шатен снял штаны. — Молодец. Умница. Дай обработаю, потом забинтую. — Зачем, Чуя? Голос у Осаму потерянный. Как облезлая краска с потускневшими фотографиями на стене. Как пожелтевшая книга, как забытые мечты, пыльные и неиспользованные. И Чуя не хочет, чтобы так было и дальше. Поэтому сначала он молча, не отвечая, обрабатывает всего Дазая, затем закутывает его во все одеяла, помогая сунуть ноги в грелку, и только потом аккуратно, но крепко обнимает своего милого друга, залазя рядышком в этот кокон. Пусть и жарко было тут, в этих одеялах, но согреть Осаму сейчас было важнее, чем собственное самоощущение. Дазай тоже молчал. Думал. Тревожился. Вдруг Накахара сейчас развернётся и уйдёт? Но когда его милый и любимый рыжик лёг и обнял, он не сдержался и шмыгнул носом, прижавшись ближе. Цепко схватив своего возлюбленного, он уже не мог сдерживать слёзы, но интерес был выше этого, поэтому Осаму, всхлипнув, спросил: — Так всё-таки, Чуя, зачем ты меня спас? Разве… Разве я тебе не противен? Ты же не любишь голубых… — Осаму, я… Когда я впервые целовался с Юан, я после поцелуя чуть не назвал ее «‘Саму». Я понял, что ни я ее не любил, ни она меня не любила. Прости, что я так поступал, пожалуйста, прости меня, что я такой идиот. Я… Я тоже люблю тебя, ‘Саму. Чуя аккуратно вытирает слезинки, нежно целует в лоб, отмечая, что Осаму хоть немножко, но согрелся, а затем мягко начинает расцеловывать нежные щечки под тихое и невероятно милое хихиканье самого шатена, у которого камень с души упал. Любит. Чуя его любит. А он любит Чую. И у них всё хорошо. И всё вообще будет прекрасно. — Прощаю, слизняк, — родное прозвище заставило Накахару улыбнуться, — только за безлимитные поцелуи). — Я готов тебя хоть всю жизнь целовать. Ты гораздо лучше ее. И это первое упоминание Юан, которое заставило шатена широко улыбаться. Его любят. Любят до умопомрачения сильно. — Знаешь, с тобой так хорошо. Даже умирать не хочется, — а у самого сердечки в карих глазах пляшут. — О, да? Тогда как моя дорогая тонущая скумбрия отнесётся к предложению поесть? — а голубые просто растоплены любовью. — Если один надоедливый и заботливый слизняк меня покормит и всё оплатит, то я только за. Осаму с улыбкой слушает все гневные восклицания рыжика, пока тот согласовывал доставку вкусностей с шатеном, а потом целует своего милого и крикливого Чуеньку в носик. Как же Осаму любит. И как же Чуя любит его в ответ. И уже вечером, после еды, после принятия ванны вдвоём (потому что Накахара очень волновался), после того, как Чуя уснул, пиликнуло сообщение на телефоне рыжика, а Дазай не смог сдержаться и разблокировал телефон Чуи. А само сообщение заставило его посмеяться: У вас новое сообщение от «Розовая»: «— Чуй, прости меня, давай погуляем на выходных?((» И Осаму не отказывает себе в удовольствии записать кружочек с рыжиком, который безмятежно спал на его груди, и показать этой курице фак. Пусть знает, как парней уводить. Затем Дазай отключает уведомления, а потом укладывается в тёплое кольцо рук и впервые спокойно засыпает, пока телефон Накахары разрывался от сообщений.