Каменный мост

      Он привычно касается по очереди каждой из трех царапин и маленького крестика, куда менее глубокого, прежде чем перешагнуть невидимую черту, отделяющую начало моста от остальной дороги. И, вместе с этим, шагает из настоящего в прошлое. Как и в любой другой вечер. Как и в любой другой день, когда ему доводится переходить через мост. Каждый день.       Три царапины и отколотый кусок камня. Они выделяются на темном фоне так ярко, будто их мгновение назад оставило какое-то мифическое чудовище со стальными когтями. В каком-то смысле так оно и есть. Только случилось это очень давно.       Юнги ещё раз проводит подушечками пальцев по шершавому крестику. Крестик выглядит довольно жалко и напоминает одну из меток, оставленную скучающими подростками, когда те от нечего делать колупают спизженным отцовским мультитулом заборчик, на котором сидят. Ну и пофиг. Для Юнги этот крестик значит куда больше, чем можно представить.       Он отнимает руку и медленно хромает дальше через мост. Подошвы кроссовок мягко шуршат о влажный асфальт. Пахнет мокрой после ливня зеленью и немного цветами, хотя Юнги не может сказать, какими именно. И еще, почему-то, жвачкой. Неожиданно ласковый ветер ворошит волосы, словно невидимой ладонью.       – Хей! Доброй ночи, идущий по мосту.       Юнги поднимает голову. На каменных перилах моста кто-то сидит. В темноте без фонарей сложно разглядеть, кто именно, только лицо маячит светлым пятном. Человек слегка раскачивается, словно раздумывая, прыгать или нет.       – Там высоты всего с метр, – скептически замечает Юнги. – Шею не сломаешь, а вот руку или ногу – вполне. Ещё и в грязи весь вымажешься, если не в чем похуже.       – А ты, я смотрю, много об этом размышлял, да? – незнакомец в ответ смеется. И есть в этом смехе что-то такое, что заставляет мгновенно расслабиться и выбросить из головы всякие нехорошие мысли, которые возникли бы у любого адекватного человека, когда его неожиданно окликают из темноты на пустой улице.       Щелкает зажигалка, освещая знакомое лицо. Плечи Юнги окончательно опускаются. Он даже выдыхает негромко, успокоенный квадратной улыбкой.       – Твою ж… Ну какого черта, ну?       Парень на перилах хихикает. Очень мелодично. И затягивается сигаретой.       – Могу спросить у тебя то же самое. Какого черта ты, Юнги, идешь по моему мосту в полночь?       – Ты вроде на тролля не похож, – фыркает Юнги, изгибая бровь. Забыв, что его не особо-то и видно. – И до полуночи ещё далеко.       – Правда? А так складно выходило, вот досада, – никакой досады в голосе нет и в помине. Зато ясно различима усмешка. Беззлобная и вполне дружелюбная. – Ты живешь где-то недалеко?       – В паре кварталов. А ты?        – Да, там, – он машет рукой через дорогу, в сторону парка и старой мельницы. За ними идут ряды больших красивых домов, средний возраст которых никак не меньше сотни лет. В основном – порядком больше. Юнги даже позволяет себе немного позавидовать, секунд тридцать. – С работы идешь?       – Да, вот, – Юнги поднимает руку, показывая пачку разнокалиберных конвертов, – работаю ночным почтальоном, можно сказать. Сто кустов роз посадил, осталось последнее задание выполнить.       В ответ одобрительно хмыкают и ненадолго повисает тишина, но её, почему-то, не хочется поскорее заполнить всякими бессмысленными словами. Юнги вслушивается в негромкий шум ветра и дыхание парня рядом. Удивительно, но запаха дыма он не ощущает. Только всё тот-же сладковатый аромат жвачки, розовой, из которой надувают пузыри до тех пор, пока они не лопаются с характерным хлопком.       – Раз уж ты посреди ночи на моем мосту, не согласишься разделить со мной беседу, а?       – Ты всегда говоришь, как персонаж из фильма? – хмыкает Юнги, ощущая откровенную ерундовость сказанного. Но тормозить уже поздно. – Девчонки из отдела зовут тебя джентльменом. Джентльмен с волосами, как пух чертополоха.       – Стрендж и Норрелл? – переспрашивает парень со знанием дела. – Неплохо. Мы даже не родственники.       Юнги не очень понимает, что тот имеет в виду. Знает только, что прозвище девушки взяли из какой-то популярной книги, и он совершенно точно её не читал.       – Возможно, я фаэ. И сейчас заморочу тебе голову, а потом утащу под Холм, – звучит из темноты вкрадчиво, с мягкой, соблазнительной угрозой.       – Знаю я всё про твой Холм, – бормочет Юнги и, неожиданно для себя самого, краснеет.

***

      Они познакомились в клубе, на корпоративе в честь Дня рождения.       Юнги даже не помнит, чей именно это был День рождения. И на вечеринку эту он вообще не собирался, его буквально притащили силой. Сложно сопротивляться желанию полдюжины коллег нанести тебе добро и причинить радость. Юнги в этом деле безбожно продул ещё до начала сражения. Пришлось смиренно принять свою судьбу и жестянку пива.       На вечеринках Юнги не был очень давно. Реабилитация после аварии заняла много времени, он только избавился от костылей и начал нормально ходить, а не ползать со скоростью парализованной улитки. Но основная причина была в другом – он разучился чувствовать радость. Вся радость осталась в прошлом, а прошлое расплывалось перед внутренним взором, словно отгороженное мутным, грязным стеклом. Сколько его не три – всё равно ничего не разглядеть. Только грязь создает новые и новые узоры.       Врачи говорили, что выборочная амнезия – это временно. Что это просто попытка мозга оградить психику от сильного потрясения, и скоро память восстановится.       Но когда это произошло, Юнги уже не был уверен, что хочет помнить.

***

      Они встречались три года и беззаботно шутили шутки про заколдованную дату, после которой или разойтись, или пожениться – третьего не дано.       Они безумно любили друг друга и раздражали всех вокруг, но им было плевать.       Юнги обожал Чонгука настолько, что это вполне подпадало под понятие «незаконно». Ну или «преклонение». Ему нравились оба варианта. Потому что в мире не существовало никого лучше. Точка. Абзац.       Юнги думал, что они будут вместе если не вечность, то хотя бы её кусочек. Тот, что побольше.       А потом была дождливая ночь, перекрытая дорога, светоотражающие полоски временного ограждения мигнули и резко ушли вбок, когда колесо их мотоцикла фатально повело на повороте. Том самом, где они проезжали миллион раз, в любую погоду.       В этот раз их заносило, заносило, заносило куда-то в сторону, в темноту, в льющуюся с неба воду. Юнги изо всех сил выворачивал руль, стараясь удержать тяжелую махину. Недостаточно тяжелую, чтобы затормозить под собственным весом. Юнги казалось, что это длится вечность, руки затекли, тело превратилось в камень. Но всё, на самом деле, длилось куда меньше вечности       Мотоцикл врезался в перила моста, оставив три глубоких царапины и отколов внушительный кусок бетонного покрытия. Остался белый, сияющий в темноте след и скрежет сминаемого металла, режущий уши. Словно мифическое чудовище скребло по камню стальными когтями, сдирая слой мха и высекая искры. Каким-то чудом они умудрились не закончить свой тормозной путь в неглубокой речушке внизу, а удержаться на мосту.       Но это, честно говоря, не имело никакого значения.       От удара Чонгук вылетел головой вперед, и даже шлем не сумел его спасти. Он умер на месте. В считанные секунды.       Раньше, чем Юнги сумел открыть глаза. Раньше, чем ему удалось пошевелиться, слабо различая, где верх, где низ. Раньше, чем он услышал чьи-то голоса, далекие, много дальше шороха дождевой воды, барабанящей по его экипировке.       Гораздо, гораздо раньше, чем он сумел понять, что произошло.       Топ-топ-топ, кто идет по моему мосту?

***

      Когда память начала возвращаться, Юнги с жадностью цеплялся за каждую деталь, словно боролся за собственную жизнь. Даже вернуть способность ходить хотелось не так сильно, как вспомнить, вспомнить, черт побери, что произошло. Как произошло. Почему. И с кем.       От попыток вспомнить болела голова. От попыток ходить болело всё тело, но он всё равно выцарапывал у своей беспомощности шаг за шагом, секунду за секундой.       А потом пришла другая боль. От которой хотелось снова забыть. Всё забыть, подчистую. И себя заодно.       Потому что смысла быть он больше не видел.

***

      Это была его первая вечеринка за долгое-долгое время. И Юнги не собирался на неё идти, не собирался веселиться, и тем более не собирался напиваться и вываливать все свои душевные травмы на незнакомого человека. Или знакомого. Любого. И он понятия не имел, как и когда очутился в объятиях белобрысого парня, рыдая в обтянутое тонкой, узорчатой тканью плечо, не в силах остановиться.       В воздухе висел сигаретный дым и звон чужих голосов, гремела музыка, а Юнги казалось, что в голове гудят колокола и с языка стекает горечь, прожигая на всём, куда попадает, некрасивые пятна.       – Я любил его, любил-любил-любил, – он давился этим словом, таким родным и полузабытым, что оно почти причиняло боль, так давно не произносил это вслух. – Любил.       “Я убил его. Я виноват. Зачем я выжил? Зачем я остался?” – хотелось произнести и никак не получалось. Как и имя.       Чон Чонгук.       – Любил, – эхом повторял парень, словно соглашаясь, гладил его по волосам и вообще реагировал совершенно не так, как реагируют люди, на которых незнакомцы с рыданиями повисают посреди вечеринки. – Я вижу, что любил. Красивая была любовь.       Он стер влагу со щеки большим пальцем и облизал его, неторопливо и задумчиво. Юнги ощутил, как закололо кожу между лопатками. Было в этом жесте что-то такое, что казалось одновременно неприличным и притягательным, почти гипнотизирующим.       – Хочешь, я заберу твои слезы? – длинные пальцы мягко взяли его за подбородок, губы коснулись щеки, и язык неторопливо слизнул ползущую вниз каплю. Юнги почувствовал, как мозг заволакивает туманом, густым, медовым, можно было ощутить его сладость в горле. Мед стекал по пальцам вниз и капал на пол с глухим, успокаивающим стуком.       – Забирай, – прошептал он в ответ, и больше в тот вечер ни о чем не думал.       Юнги помнит, что парень был с ним нежен. Но имя его забыл напрочь.

***

      – Не хотел тебя смущать, но мне, вообще-то, понравилось, – негромко доносится сбоку, вслед за долгим выдохом. Оранжевый огонек взлетает вверх и прыгает вниз. Привыкнув к темноте, Юнги уже различает черты лица и пряди волос, тонкие и взъерошенные. И правда похожие на пух чертополоха. Разве что вьются слегка и почти касаются плеч. – Я не флиртую, если что. Просто говорю как есть. Правду говорю.       Последняя часть фразы звучит как-то особо весомо и убедительно. Юнги даже кажется, что он видит в блестящих глазах выражение участия. Хотя он и сами глаза не очень-то видит, если честно.       – Спасибо, – отвечает Юнги слегка растерянно. А что тут ещё скажешь. Он даже не помнит, за что благодарит.       – Ты правда хотел бы отдать свои слезы первому встречному незнакомцу? – спрашивает парень и неожиданно легко поднимается на ноги, балансируя на каменных перилах, возвышаясь над ним, как небольшое гибкое дерево. Выглядит настолько непринужденно и естественно, что Юнги даже забывает фыркнуть “позер”, как сделал бы в любой другой ситуации.       – А ты точно не фаэ? – с наигранным сомнением щурится он.       – Железом будешь пытать? Или рябиной бросишь? – интересуется парень насмешливо, и, пританцовывая, шагает по перилам туда-обратно, выставив руки в стороны, как акробат на канате. Вернувшись, присаживается на корточки и стучит ногтем по жестянке, которую, оказывается, все это время держал в руке. На жестянке написано “Кока”. Как ему удается не навернуться с перил, остается для Юнги загадкой. – Бегущую воду перейти могу. Железо тоже не прокатит. Рябины рядом нет. Есть ещё варианты?       – Назови мне свое имя, – усмехается Юнги, поддерживая игру и не особо задумываясь, как вообще в неё ввязался. Это весело и как-то даже интригующе, на грани. – Соврать не сможешь, а назовешь – дашь мне над собой власть.       – Как скажешь, – парень беспечно пожимает плечами. – Меня зовут Чон Чонгук.       Юнги застывает на месте, впервые за вечер ощутив неприятный холодок.       – Это очень плохая шутка?        – В каком смысле? Что смешного в моем имени?       – Ты серьезно?       – Извини, я тебя не понимаю, – Чонгук       Какого черта, это ведь не его имя! Так не бывает!       спрыгивает с перил на тротуар и разворачивается к Юнги. Даже не различая толком лица, можно понять, что он внимательно смотрит. Без угрозы, но уже не так игриво и расслабленно. – Ты задал вопрос, я ответил. Что из этого шутка?       Его тон заставляет Юнги внезапно смутиться.       – Я подумал… Я ведь не?.. Ох, забудь. Прости, это было невежливо с моей стороны. Приятно познакомиться, – сил произнести имя вслух у него так и не находится.       – Не бери в голову, – неожиданно легко отмахивается Чонгук, возвращаясь к прежнему тону словно по щелчку. Напряжение в воздухе мгновенно пропадает, и Юнги только теперь осознает, что оно вообще возникло. Будто прикрутили все звуки, оставив только наэлектризованное потрескивание на грани слышимости. Звуки вернулись обратно, как ни в чем не бывало. Может, ему просто показалось. – Ответишь наконец на мой вопрос? Ты правда хотел бы отдать свои слезы первому встречному незнакомцу?       – Почему бы и да, – пожимает плечами Юнги, внезапно ощутив усталость и странное опустошение. Будто горе и боль ели и ели его изнутри острыми зубами, пока ничего кроме оболочки от Юнги не осталось. И с любым дуновением ветра можно подняться в небо, как воздушный шарик, который плохо привязали. Лететь и лететь куда-то, пока не запутаешься в ветвях какого-нибудь дерева. Или вообще бесконечно лететь. – Не знаю, сколько я рассказал, и сколько ты помнишь…       – Я помню достаточно, чтобы такие вопросы задавать. Но делаю это не для того, чтобы причинить боль. Есть время горевать, и есть время двигаться дальше. Мне кажется, что ты немного застрял и никак не можешь сдвинуться с места.       – На этом мосту и застрял. Вон там, – он машет в сторону трех царапин и крестика, не глядя. Уже не важно, что говорить. Возможно, и вероятно, Юнги давно всё это рассказал. Не терапевту, не родным, не близкому другу. Незнакомцу из клуба, которого видел впервые в жизни. И который, почему-то, не только его слушал, но и запомнил услышанное. – С той самой ночи. В моей голове всегда идёт дождь, и никак не закончится.       – После дождя бывает радуга, – тихо говорит Чонгук, наклоняясь к нему. Запах розовой жвачки, такой странный и неуместный в вечернем воздухе, окутывает Юнги облаком. Но отодвинуться не хочется. Вообще ничего делать не хочется. На языке возникает знакомое ощущение сладости. – А после ночи наступает рассвет. И если перейти через мост, можно начать всё с начала. Ты бы начал всё с начала?       – Я не знаю. Может быть. Зачем ты задаешь такие вопросы?       – А зачем ты рассказал мне о своей жизни? – совсем тихо спрашивает Чонгук и гладит по щеке. Пальцы у него прохладные. Похоже, замерз немного на весеннем ветру. – Можно тебя поцеловать?       – Наверное…       Юнги хочет сказать “нет”. Думает, что хочет это сказать. Но не уверен, что сказал бы. Скорее, наоборот.       Чонгук его целует. Совсем просто, почти целомудренно. Юнги уверен, что в прошлый раз они целовались не так. Но сожаления, почему-то, не испытывает. Ему спокойно. Хорошо.       – Перейди через мост, Юнги. По-настоящему. Ты знаешь, что пора.       – Что?       – Говорю, ты приятно пахнешь, – повторяет Чонгук и убирает руку. Трогает пальцами блестящие бусы на шее и облизывается знакомым жестом. – Чем-то сладким.       – Забавно, мне казалось, что это ты. Пахнешь жвачкой. Розовой, – Юнги в задумчивости отступает на шаг. Скорее автоматически, чем от настоящего желания отодвинуться подальше. Чонгук не пытается снова приблизиться. Кажется, только улыбается этой своей квадратной, совершенно не-чонгуковой улыбкой. Юнги не уверен. – Я пойду. Надо ещё письма не забыть бросить, – он машет конвертами. Должно бы выглядеть неловко, Юнги откровенно сбегает, но его это совсем не беспокоит. Ветер умиротворяюще шелестит где-то наверху, напоминая шорох дождя. – Рад был встретиться. Спокойной ночи.       – Спокойной ночи, Юнги, – Чонгук отходит в сторону, пропуская его, и Юнги неторопливо хромает дальше, через мост, постукивая письмами по ноге.       Колено почти не болит. Дома, кажется, ещё осталась пара кусочков вчерашней пиццы.       Вечер такой не по-весеннему теплый.

***

      На перилах каменного моста сидят двое.       Один, – выше, тоньше, с квадратной улыбкой и мягкими белыми волосами, – курит сигарету. Второй, – ниже, шире, крепко сбитый, с растрепанной темно-каштановой шевелюрой, – болтает ногами и задумчиво крутит в руках жестянку с колой.       – Как ты провернул этот фокус?       – С жестянкой? Она алюминиевая. Это сплав. Он безвредный. А вот за имя благодарю.       – Неожиданно слышать благодарность от фаэ, – фыркает Чонгук. – И что мне теперь с ней делать?       – Прибереги для особого случая. Пригодится ещё, – парень с белыми волосами поворачивает голову и с любопытством смотрит на Чонгука. – Он всегда был таким?       – Каким? Упрямым? Потерянным? Влюбленным? Честным?       – Человеком.       – О, да. Юнги всегда был человеком больше, чем кто-либо другой. Потому и застрял так надежно. Люди это умеют.       – Возьми, – снятые с шеи бусы свиваются кольцами на раскрытой ладони. Прозрачный хрусталь поблескивает в темноте, похожий на слезы. – Мне они ни к чему.       – Зачем ты мне помог? – интересуется Чонгук, глядя на тонкую, гибкую фигуру, балансирующую на каменных перилах с абсолютным презрением к силе гравитации. – Какой у тебя интерес?       – Вы, люди, вообще очень интересные существа. И крайне надоедливые, – хмыкает парень с белыми волосами. Беззлобно, почти дружелюбно. – Может, мне было скучно. Может, вы мне нравитесь. Может, я не люблю, когда ходят по моему мосту. А может, всё это вместе, – он смеется, глухо и мелодично, изящно шагает с перил в темноту и пропадает.       – Позер, – с нескрываемым одобрением фыркает Чонгук, нежно перекатывая между пальцев блестящие, прохладные бусины.       Потом рвет нитку, ссыпает бусины в ладонь и, замешкавшись всего на секунду, бросает в бегущую воду.

***

      Тонкая зеленая полоска приходит в движение, сбивая ровный ритм острыми пиками скачков. После третьего дежурный медбрат щелкает жвачкой, поправляет светлые волосы и нажимает кнопку вызова врача. Потом тщательно проверяет все показатели ещё раз и склоняется над постелью, следя за движением под веками пациента.       Кардиомонитор показывает ровное, уверенное биение сердца.       Юнги глубоко вздыхает и открывает глаза.