Je t'aime... Moi non plus

      — Я люблю вас, — говорит Лу.       Ярко-оранжевое послеполуденное солнце рассыпается искрами в рыжих волосах. Пряди вспыхивают огнём, и сам Лу словно светится спелым померанцем на фоне зелени деревьев. Рене тихонько хихикает. Апельсиновый Лу. Он хмурится, лицо приобретает удивлённое выражение: мол, что тут смешного? Для него-то всё просто, конечно. Сегодня он любит одну, а завтра другую, и решения его, как и чувства, совершенно искренни и однозначны. А она…       Рене закусывает губу. Вот что ей ответить? Быстрое обманчивое: «И я вас»? Так это неправда. Он ей нравится, да, очень нравится, от костюма кричащей расцветки, по оттенку совпадающего с тоном стен малого тронного зала, до запаха свежих слив и скошенной травы. Нравится его безыскусность и прямолинейность. Нравится, как он смотрит на неё — с обожанием и нетерпением, точно игривый щенок, нуждающийся во внимании и ласке.       Но любовь? Слишком уж сильное это слово, слишком крепкое чувство. Оно накладывает определённые обязательства, а Рене уже и так кругом обязана почти каждому при дворе. Лу, если подумать, тоже ей обязан — не она ли спасла его шкуру, отведя беду? Снится ли ему Бастилия? Франсуазы уж нет, как нет и Шарля, а о Лу и его участии в похищении никто не знает, и, пока жива Рене, не узнает. И обменять его благодарность, его преданность на нудно-скучное «я вас люблю, я в вас нуждаюсь»? Нет уж, увольте.       — А я вас нет, — говорит Рене и улыбается: смотри, что с меня взять, такой лёгкой и беспечной, пусть лёгкость эта обманчива, фальшива до крайности.       — Нет? — переспрашивает Лу с решимостью — вдруг она передумает.       — Нет, — подтверждает Рене, и для верности капризно дёргает плечиком: как вы надоели со своими признаниями.       Лу вздыхает, опускает голову. Солнце прячется за тучу, свет блекнет в рыжих волосах. Видеть его понурым Рене не по вкусу, она шутливо дёргает за медный завиток — догоняйте — и пускается наутёк. На миг она боится, что сделала глупость: Лу останется на месте, и, если её увидят, то поднимут на смех — Рене в одиночестве бежит по саду, точно марафонец по дистанции. Но нет, не проходит и мгновения, как он бросается за ней следом, удивительно проворный и ловкий, да так резво, что Рене еле успевает от него ускользнуть. Они в два счёта достигают выхода из лабиринта, и теперь Рене одновременно и страшно, и весело — вот-вот она наткнётся на очередного блюстителя приличий, вроде Александра, что сделает ей замечание и положит конец их с Лу незамысловатой игре. Но преграда возникает не в лице месье Бонтана — спрятавшееся солнце предвещает дождь, и вот уже первые крупные капли барабанят по крышам, падают на лицо и руки.       — Туда, скорее! — кричит Рене запыхавшемуся и таки догнавшему её Лу, и тянет его за руку к конюшням. Они вихрем проносятся мимо Белль, мимо изумлённого главного конюшего, мимо тюков и ряда стойл, и оба совершенно изнеможённые падают на стог соломы в углу.       — Уф! — только и может сказать Рене, с трудом переводя дух.       Лу смотрит на нее во все глаза: как же она хороша! Мадемуазель де Ноай не пристало жаловаться — природа щедро её одарила, но именно сейчас, разгорячённая, с прилипшими ко лбу влажными прядями, с раскрасневшимися от бега щеками, с торопливо поднимающейся и тут же опадающей в такт дыханию полной грудью, Рене могла затмить собой первую красавицу Франции (следовало бы упомянуть королеву, но, Мария Терезия, честно признаться, не в счёт).       — Вы смущаете меня, когда рассматриваете словно скаковую лошадь! — притворно возмущается Рене, перехватывая восторженный взгляд Лу, но тут же заливается стыдливым румянцем, кокетливо смотрит из-под полуопущенных век. Что-то он будет делать?       — Вы прекрасны! — выпаливает Лу. — Могу ли я…?       В волосах у Рене застряла солома, и он бережно вынимает сухие травинки из её прически, боясь лишний раз вздохнуть. В конюшне темно и пыльно, с потолка свешиваются кружева паутины, и пахнет смолой и сливами.       — Это Лу, — понимает Рене и, повинуясь инстинктивному порыву, придвигается ближе.       Впитать бы его аромат в себя, запечатать в памяти, чтобы когда-нибудь потом достать из чертогов разума как редкую драгоценность, и любоваться ею, ни с кем не делясь. Моё, моё, только моё. Желание накатывает на Рене, пробирает всё её естество, и вот уже руки лихорадочно скользят по жесткой ткани камзола, освобождая от бантов и пуговиц. Лу нужен ей сейчас, нужен отчаянно и немедленно — а уж почему: мимолётный ли то каприз, причудливая игра света и тени разума или прихоть её легкомысленной натуры, Рене решит позже. Пока же ее заботит лишь ткань, много-много ненужной блестящей ткани, бесконечные ленты и крючки, тесёмки и застёжки.       — Пуговицы, пуговицы, сплошные ряды пуговиц, к чему столько? — бормочет она яростно, не замечая, что говорит вслух, и Лу смеётся, а после кидается ей на подмогу как истинный рыцарь.       Вдвоём им удается справиться с верхом, уже и блуза летит на пол, приземляясь рядом с торопливо скинутыми башмаками. Лу и сам не промах — ловко расшнуровывает Рене корсет с изяществом художника, кистью наносящего на холст широкие мазки, и тот стекает под ноги бесполезной тряпкой. Она улыбается Лу — новой, несмелой улыбкой, сердце стучит в груди молотом, и они падают в самую соломенную гущу, проваливаются в яму из высохшей травы, и смеются, смеются как сумасшедшие.       Лу опрокидывает Рене на спину, нависает над ней — столь несвойственный решительный для него жест — и она поначалу замирает, как кролик перед удавом. Что он задумал? Но тут же успокаивается — апельсиновое море волос вперемешку с солнечными зайчиками опускается ей на грудь, приятно щекоча кожу, и спустя мгновение горячие губы смыкаются на соске, чуть прикусывая плоть. Весь мир раскаляется добела, и Рене слышит свой крик — словно это не она, а кто-то другой — настоящая Рене взмывает к потолку и сверху смотрит на поддавшуюся желаниям пару, на свое умытое дождём, совершенно счастливое лицо. Рука её упёрлась полуобнажённому Лу в талию, и ей нужно ещё больше кожи под пальцами, восхитительной веснушчатой кожи с запахом травы и слив. Малейшее усилие, и ладони сходятся у него за спиной — вот так, ближе, теснее, пока она не начнёт задыхаться в по-медвежьи крепких, но бережных в своей осторожности объятиях.       — Вы нужны мне. — Рене вновь не узнает свой голос — ломкий, отчаянный в своем страстном нетерпении, и когда Лу, наконец, скользит по внутренней поверхности её бёдер и мягко в нее входит, она приглушенно ахает и прикусывает мочку уха над медной прядью. — Лу!       Он вздрагивает, но не отстраняется, прижимаясь ещё теснее, хотя, казалось бы, куда ближе, шепчет в розовую ушную раковину какие-то нежные глупости, и Рене думает: «И этого я хотела лишиться?» Оттолкнуть его теперь немыслимо. После они лежат, разнеженные, на колючей соломе, что впивается острыми стеблями в спину, Лу водит мизинцем по ладони Рене, дразняще щекоча остывающую кожу, и весь мир притихает, замедляется, оставляя в фокусе только слабо освещённый угол с лучом света под потолком и рыжие перепутанные пряди волос. Эти минуты она любит больше самой близости — пусть Лу и не говорит ничего, молчать с ним легко и приятно. Они дышат в унисон, а потом его дыхание сбивается, Лу поворачивается к Рене, словно собираясь сообщить нечто важное. Сердце у неё падает.       — Я давно хотел, — начинает он, запинаясь, — отдать вам это.       На ладонь Рене опускается цепочка с камнем — зелёный изумруд в обрамлении золотых листьев. Губы немеют.       — Зачем? — шепчет Рене в досаде.       — Хотел сделать вам приятное. — Лу покаянно опускает голову, рыжие пряди падают Рене на плечо. — Подбирал под цвет ваших глаз.       — Не нужно. — Она рывком отстраняется: надо же было так все испортить. — Никаких подарков мне от вас не нужно.       — Но почему? — В его голосе обида соседствует с изумлением.       — Потому что я не Франсуаза. — Хочется крикнуть Рене. — Меня не нужно завоёвывать или покупать, как товар в лавке. Потому что дар, любой дар, оставляет след, а значит, говорит о временности всего происходящего. Следы исчезают, вода смывает их с песка времени, а я не хочу, чтобы вы исчезли.       Слёзы, обидные, жалкие, подступают к горлу, душат. И объяснить-то она ничего толком не может, едва ли Лу её поймёт. Смятение чувств пугает Рене, воздуха не хватает — потолок конюшни давит ей на грудь и плечи. Мгновение — и она вскакивает, подбирая в спешке нижние юбки, вытряхивает злополучную солому из обуви и платья, хочет убежать — неважно, куда, лишь бы не плакать при Лу. И это она, лёгкая и беспечная, готова разреветься вот так глупо из-за подарка.       — Мадемуазель. — Лу нежно касается её руки. — Мадемуазель, постойте.       Он уже сам чуть не плачет. Лу сконфужен и растерян – в юдоли слёз опасно каждое неосторожно брошенное слово, что ему сказать и сделать, чтобы не расстроить мадемуазель де Ноай ещё больше?       «Чувствительность — вторая натура Лу, он и в слезах органичен и мужественен», — думает Рене.       — Никаких больше вещиц, если они так вас расстраивают, — говорит он твёрдо, — больше никогда. Если они делают мою даму несчастной.       Мою даму. Слушала бы и слушала. Рене улыбается сквозь слёзы, вытирает их рукавом.       — Обещаете?       Он кивает: «Обещаю. Я исполню любой ваш каприз». Тяжесть на сердце стремительно тает.       — Тогда, — Рене легонько щёлкает Лу по носу, — больше никаких конюшен, садов и беседок. Все же перина с подушками моей спине больше по вкусу, чем тюк соломы.       — Но мадемуазель, вы же сами… — Лу краснеет, с горячностью машет руками. — Если бы я знал…       — И слушать ничего не желаю! — Рене топает ногой, глаза её смеются.       Лу возводит взор к потолку, но Рене знает — он не злится. Словно в подтверждение её мыслей он отвешивает полупоклон:       — Что ещё пожелает моя госпожа?       Солнце золотит верхушки деревьев, вот-вот наступит закат. Правду говорят — влюблённые часов не наблюдают: казалось, прошло совсем немного времени с тех пор, как они укрылись от дождя в конюшне. Волосы Лу полыхают ярко-оранжевым. Ответ приходит сам собой.       — Апельсинов. Очень хочется апельсинов.       Лу с готовностью бежит в оранжерею. Рене глядит ему вслед, в голове крутятся строчки из полузабытой песенки. Я тебя люблю. — Я тебя тоже нет. Рене думает о Лу и той нежной горечи, что охватывает ее при мысли о нём, и улыбается.