Часть 1
9 марта 2026 г., 00:36
***
— Слава ваша гремит повсюду. Не Хуайсан потупил взор. Но не сказать, что он чувствовал себя смущённым атмосферой этого «места дыма и цветов». И даже прикосновения Мэн Яо, по укоренившейся своднической привычке взявшегося его обхаживать, Не Хуайсана не особенно раздражали. Уж такой он человек, Мэн Яо. За годы их знакомства только грим на его лице стал плотнее, а наряды дороже. После смерти матери этот человек пустил все свои исключительные таланты на то, чтобы путём козней и интриг устранить всех соперников в округе, переманить лучших мальчиков из борделей по всей стране и разбить прекраснейший цветник порока, какой только может благоухать в мире смертных. Не Хуайсана не прельщали эти нежные тела и сладкие речи. Однако, потеряв брата, он сюда зачастил. Сам Мэн Яо был непревзойдённым музыкантом — среди шлюх, разумеется. Не Хуайсан с его прекрасным слухом, может, и указал бы ему на неточности игры, но для чего? Сюда приходят любители другой музыки — стонов, всхлипов, а то и криков, одинаково лживых, изображают мальчики для богатых господ страсть или страх. Младший — впрочем, теперь единственный — господин Не устраивался в чайном домике, пил чай, ел рисовые пирожные и медовые крендельки, слушал игру на пипе, смотрел на танцующих юношей и старался изгнать из головы образ, преследовавший его уже много дней и ночей. Вот и сейчас он во все уши слушал елейные речи Мэн Яо, который с улыбочкой осыпал его похвалами, а перед глазами… перед глазами всё маячил бледный силуэт под деревом. — Спасибо, что тогда уговорили брата нанять мне учителей, — прервал его Не Хуайсан, когда потоки лести ему наскучили. — Нынешним моим положением я обязан лишь вам. — Полагаю, вы стократ их превзошли. — Это ложь. Я на время поселился неподалёку от школы живописи Гусу Лань, чтобы брать уроки, и вижу, что многое мне пока недоступно. — Ложь — это ваша скромность. О, тот самый господин Не, чьи ветви цветущей груши пахнут, будто живые! — Мэн Яо театрально воздел руки. — Разве не о вас говорят — был бы я слепцом, прозрел бы для того, чтобы видеть горы и реки господина Не? — Если и говорят, то мне слышать не доводилось, — деликатно заметил Не Хуайсан. — И разве не вы расписывали ширму для драгоценной наложницы императора? А со мной поступаете, как неблагодарный мальчишка! — Мэн Яо наигранно надул губы; все ужимки обитателей борделя были до смешного одинаковы. — Каких трудов мне стоило достать хоть один ваш рисунок! — О, но для чего тратить силы? Я нарисую для вас всё, что угодно. Мэн Яо развязно приобнял его за плечи. — Я ценю ваш талант и не хочу терзать вас своими капризами и выдумками. Я желал бы получить то, что вы рисовали от души, для самого себя. Не Хуайсан подумал, что уж этого Мэн Яо показывать не собирается, однако ответил со всей учтивостью: — Я привезу вам кое-что в следующий приезд, если вы будете так добры пригласить меня. — Господин Не, это же бордель! Сюда и приглашение не нужно. Да и брата вашего мы были рады принимать… Мальчики, узнав о его гибели, были просто убиты горем, а его любимцы ещё много дней не желали принимать гостей, чуть до разорения меня не довели. Что тут говорить, я и сам потерял сон и аппетит… Ах, какой был мужчина… Но не будем о грустном! — он хихикнул. — Как видите, я не разорён. — Мои занятия не позволяют мне подолгу грустить о нём. Я лишь жалею, что в последние годы мы не ладили. Но без вашего посредничества мы рассорились бы вовсе, и я не простил бы себе этого. Он как-никак меня вырастил. Впрочем, узнай брат, на что младший Не пустил свой талант, никакие императорские заказы не усмирили бы его гнева. Ведь среди ветвей, цветов и пейзажей почитатели таланта Не Хуайсана искали редкие чёрные жемчужины… А попросту — натурные рисунки из борделя. Тем он и прославился поначалу — а уж потом нашлись ценители его мастерства пейзажиста.***
Впервые Не Хуайсан увидел этого человека спустя несколько дней после того, как перебрался в Гусу. Дом, где он теперь гостил, прежде принадлежал поэту-каллиграфу, но после смерти мастера всё имущество и работы были распроданы. В чужих руках оказались его кисти и тушечница. Даже мебели не осталось. Не Хуайсану, впрочем, это нравилось. Можно было обставить жилище по своему вкусу, а ещё — всё здесь дышало напоминанием, что слава проходит, как проходят жаркие летние дни, что солнце затмевают серые осенние тучи, что всякому приходит забвение. Молодой господин Не на то, чтоб творить для вечности, не претендовал. Он хотел рисовать и зарабатывать тем самым на жизнь, а жизнь он представлял себе чередой невинных развлечений и дорогих, изящных вещей. Проще говоря, рисовал он сплетённые страстью тела, едва скрытые завесами или шелками одежд, чтобы самому носить шёлковые одежды. Однако заказы его становились всё серьёзнее и дороже, а не всякий желал видеть на ширмах и веерах предающихся разврату мальчиков. На первом же уроке Не Хуайсан получил нагоняй от прославленного мастера Лань Цижэня — мол, и рука у тебя недостаточно проворна, и кисть держишь дурно, и груши у тебя не груши, а срамота одна. Так и вышло, что вставал отныне он ни свет, ни заря, хоть и любил валяться до полудня, чтобы выполнить урок строгого учителя. И, задумавшись, какой бы выбрать мотив, глянул в окно… Вид ему представал прекрасный. Вдали высилась заснеженная горная гряда, синеющая в предрассветных сумерках, над ней, пронизанные розовыми лучами солнца, плыли сизые, дымчатые облака. Однако не далёкие горы притягивали взор Не Хуайсана, а слива, гордо стоящая на ветру в полном одиночестве, слива, по какой-то прихоти выросшая вдали от человеческого жилья, вдали от тех, кто мог любоваться её зимним цветением — кроме того каллиграфа, что, быть может, именно ей посвящал свои стихи. Не Хуайсан долго, пожалуй, дольше, чем требовалось, растирал тушь. Для ветвей, конечно, понадобится пожиже… До того он задумчиво перебирал кисти, выбирая ту, что вернее, став продолжением руки, последует за изгибами тонких ветвей… Драконье тело, змеиные хвосты — так говорят о сливе, и эта казалась издали древним змеем, только для отвода глаз обратившимся в дерево. Солнечные лучи, устав скакать с облака на облако, полились вниз, пробились сквозь ветви… И осветили стройную фигуру, стоящую возле сливы. Не Хуайсан протёр глаза. Кто же там стоит? Мужчина был высок, а когда он сделал несколько шагов — Не Хуайсану подумалось, что, быть может, он хорошо сложен и молод. Незнакомец обошёл по снегу сливу, коснулся её ствола, как если бы приходил её проведать, поплотнее закутался в плащ и скоро пошёл прочь. Не Хуайсан вдруг ощутил быстрое, суматошное сердцебиение, кровь прилила к лицу, руки похолодели… В считанные секунды, словно перескочив из его памяти на рисовую бумагу, единым духом, под его кистью появилась слива — ствол, ветви, одна другой тоньше… Ещё пара линий — далёкая горная гряда в броне сияющих снегов… Облака, разбегающиеся на рассвете… Не Хуайсан остался доволен рисунком, но всё же… Чувствуя себя словно вор, который боится попасться на горячем, в пару мазков написал стройный силуэт, виденный им издалека. Так гораздо лучше! Лань Цижэнь, глядя на эту работу, тяжко вздохнул. — Быстрота и торопливость — не одно и то же, — мрачно изрёк он. Но Не Хуайсан не знал разницы. В следующий раз он увидел незнакомца, когда слива уже зацвела. О, какой это желанный мотив для художника — цветение сливы в горах! Не Хуайсан не первый день упражнялся в её изображении. И неудивительно, что благородный господин пришёл полюбоваться алыми цветами. Порыв ветра сорвал несколько лепестков, осыпал ими мужчину, тот протянул руки, чтобы поймать их, и с Не Хуайсаном случилось что-то странное, страшное и прекрасное — он подумал, что, если б ему довелось умереть прямо сейчас, больше ничего в жизни не увидав, он умер бы без сожалений. Он выручил много денег за веера, расписанные цветущими ветвями сливы, но не купил ни шелков, ни поясных подвесок. Даже пища его становилась всё проще и скуднее, даже вина он не пил. Он купил новые кисти, тушь и рисовую бумагу отменного качества; красивые вещи померкли в сравнении с цветами сливы на снегу. С ним, стоящим под цветущей сливой.***
Никто в борделе не предавался утехам без чужого надзора. Кому-то платили за эдакую шалость — мужчин возбуждало знание, что за ними наблюдают. Сам Не Хуайсан не особенно наслаждался зрелищем, но и не стыдился его. И обходилось без дыры в стене. Иной раз, узнав, что в гости пожаловал тот самый мастер «весенних картинок», посетители сами звали его посидеть в уголке, полюбоваться, так сказать, их телесной мощью, неутомимостью и силой. Не Хуайсан был невысокого мнения об их мощи и силе. Нежные господинчики, развлекавшие мужчин в своём храме наслаждений, тоже не вызывали у него интереса. Не Хуайсан, вдыхая запах сандала, рисовал их с гораздо меньшим усердием, вниманием и любовью, нежели цветы, ветви, облака над горами; и уж точно их узкие спины, округлые ягодицы, длинные ноги вызывали в нём меньше тревожных чувств, нежели ствол и ветви сливы… И фигура, стоящая в её тени.***
Теперь Не Хуайсан не знал покоя. Теперь он ждал каждой следующей встречи с незнакомцем, как мучимый бессонницей ждёт забвения или рассвета. И забвением, и рассветом был для него этот неизвестный… Не Хуайсану ничего не стоило спросить кого-то из местных, да хоть нанятого им слугу, что за мужчина имеет привычку сидеть под старой сливой. Но он не хотел ничего знать, чтоб не разочароваться какой-нибудь низкой, обыденной правдой. Он уверял себя, что мечты — пустое, быть может, тот человек немолод. Или же лицо у него рябое. Или он злобен, глуп, завистлив, капризен… Но что-то внутри кричало — прекрасен, он прекрасен! И нет в нём ни капли порочности, и ум его пытлив и остёр, и исполнен он благородства, как чистейший, сияющий нефрит… Весна вступила в свои права, начались дожди, горы таяли в тумане, а листья зазеленели, напитавшись влагой. Не Хуайсану никак не давался этот туманный вид. Ему казалось, тем самым он подводит господина, навещавшего сливу, и он старался изо всех сил. А господин приветствовал весну, играя возле сливы на флейте — и Не Хуайсану оставалось лишь придумать мелодию самому по смутным отголоскам. Но даже эта малость позволяла ему понять, каким мастерством музыканта обладает тот человек. Он вовсе не собирался делиться с Не Хуайсаном своей игрой, не звал его услышать свою музыку, и художник думал, что стоило бы зажать уши, дабы не красть у незнакомца мелодию его сердца… Но не мог, не мог, не мог, жадно вслушивался, украдкой брал не предназначенное ему. А однажды, уже летом, Не Хуайсан увидел нечто странное. Какой-то человек подбежал к отдыхающему в тени густой кроны господину и протянул ему, кажется, свиток. Господин отпустил слугу и лишь затем, стоя, прочёл написанное. И тут его фигура согнулась, он закрыл лицо руками, упал на колени и долго, долго оставался в этой позе. Не Хуайсан не смел пошевелиться, но сердце его рвалось прочь из груди, прочь от стола, прочь из дома, к нему, изломанному страданием, невыносимой болью, словно человек, раненый в живот — брат говорил, что такая рана убивает мучительнее всего… И всё же незнакомец поднялся на ноги, пошатнулся, но устоял, и побрёл куда-то, понёс прочь своё горе. Его незримый свидетель не нашёл в себе сил явить себя, попытаться утешить — то ли в страхе быть отвергнутым, то ли из стыдливого нежелания нарушить чужое, пусть исполненное боли, уединение. После его долго, долго не было, и Не Хуайсан исстрадался в ожидании. Он даже пытался вызнать у слуги, не слыхать ли о похоронах или чьих-то болезнях, но умер только повар из харчевни, отчего слуга очень убивался — был с ним дружен, да скончалась вдова торговца тканями, женщина всяческих достоинств, по которой убивались теперь её многочисленные любовники. Какая чушь, подумал Не Хуайсан, но от сердца отлегло. В один из этих летних дней разыгралась гроза, и художник с ужасом следил, как бы молнии, прорезающие небеса, не ударили мстительно в морщинистый ствол сливы… Ведь тогда тот человек точно не придёт. Не Хуайсан не написал его таким, сломленным, но сливу изобразил окруженной мрачными тучами, терзаемой дождём. Лань Цижэнь отругал его за странный выбор сюжета, но сказал, что буйство стихии он, торопыга, передал не столь уж плохо.***
Возвращаясь от учителя, Не Хуайсан завернул в лавку, торговавшую «четырьмя сокровищами кабинета», то бишь принадлежностями для живописи и каллиграфии — у него закончилась тушь. А выходя, он столкнулся на улице с мужчиной, одетым в голубое ханьфу с вышитыми облаками, поднял взор, извинившись, и… Он! Сердце Не Хуайсана тяжко и больно забилось. Точно — он! Его стройный стан, его поступь, дух учёности, овевавший его… Не Хуайсан словно прирос к земле, а ведь больше всего на свете хотел сбежать. Да! Бежать прочь, уносить ноги, чтоб ни словом, ни взглядом, ни болезненным румянцем не выдать, что много дней смотрел, подглядывал, непрошенный свидетель, за минутами отдыха, грусти, страданий этого человека… Отчего смотреть на него издали было многим хуже, чем подсматривать за чужими совокуплениями?! — Нет, это я замечатался… А ведь вы тот художник, который берёт уроки у дяди? — спросил его господин. Не Хуайсан кивнул. Слова застряли у него в горле. — Я рад нашей встрече. Он хвалил вас. — О, вы слишком добры… — Нет, правда… Говорил, что вы, конечно, не получили достойного образования и служите низким вкусам богатых купцов и чиновников, но… Даже эти вульгарные сюжеты вы пишете с искренним чувством. Проще говоря, в вас недостаёт изящества и меры, однако этому нельзя научить того, кто лишён таланта. А вы талантливы… — господин в голубых одеждах посмотрел вдаль. — Вы ведь живёте в том доме, где жил каллиграф? Не Хуайсан снова кивнул, пусть молчание его и казалось невежливым. — Я был знаком с ним, и… Но мне пора. Прошу меня простить. Он кивнул Не Хуайсану и быстро, словно желая поскорее от него отделаться, зашагал прочь. Художник смотрел ему вслед, на его смоляные волосы, его безупречную осанку, его величественную походку. Но… но вечером, ворочаясь без сна, видел внутренним взором иное. Бледный, словно нефрит, лик этого господина, отмеченный печатью душевных мук, ясные его глаза, печальные, устремлённые взглядом куда-то в неведомую даль, прекрасно очерченные губы — о, какой стыд о них думать, прямой нос… Не Хуайсан устал бороться с наваждением. Поднялся, растёр тушь и несколько листов рисовой бумаги потратил на то, чтоб запечатлеть увиденное лицо — прекрасное, грустное, тонкое лицо, которое он, увидев вблизи впервые, уже давно знал, предчувствовал, уже давно…***
— О, господин Не, — Мэн Яо адресовал ему сладкую улыбку. — Я всегда рад встречать столь прославленного художника в нашем заведении. — Не сказал бы, что я прославленный художник, — Не Хуайсан пожал плечами и сделал глоток чая. — Благодарю вас за присланные подарки. Я что-то совсем забыл, как прежде любил наряжаться. Я привёз несколько своих работ, быть может, вы из их числа выберете что-то… достойное. Я же обещал вам. — Достойное борделя? — улыбка Мэн Яо стала хищной; он с величайшим благоговением раскладывал по столу рисунки, и, похоже, «весенние картинки» интересовали его куда меньше, чем весенние виды гор. — О, вы и вправду… а это кто? Какой невозможный красавец! Разве человек из плоти и крови может быть так хорош? Он — плод вашего воображения, не так ли? — Нет, он живет по соседству и часто… — начал было Не Хуайсан и осёкся, поняв, что выболтал самую главную, самую заветную свою тайну, что, быть может, разрушил хрупкое волшебство, которым жил все эти дни; и уже после он ужаснулся самой своей оплошности. Ведь в спешке он привёз Мэн Яо тот рисунок, что не намеревался показывать никому!.. Не зря, не зря Лань Цижэнь ругал его за торопливость! Что же теперь делать?! А владелец борделя, цокнув языком, сказал: — И он богат? Я непременно должен с ним познакомиться.
