#тымоёзавтра

Сынмин — третье колесо. Тот самый бестактный друг, который не понимает намёки, не читает знаки и безразлично смотрит поверх головы Минхо, когда старший возвращается с работы домой. И Сынмин, будто специально, говорит громко, обращаясь к единственному человеку в помещении, который искренне ему всегда рад. «Йенни, пойдём пить кофе?», — контраст интонации забавляет; Минхо кожей чувствует пренебрежение к своей персоне. Потому что в следующую секунду слышит противно ровное: «Привет, хён». Бездушный холодный взгляд застрявшего в чужой квартире гостя, — раздражает. Точно так же, как и звук медленно капающей воды из плохо закрученного крана. А это очевидно насмешливое хён куском льда остро царапает кожу. Минхо в очередной раз делает вывод, что Ким Сынмин — это ненависть в первозданном виде. Взаимное чувство неприязни делает их жестокими. Однажды они подерутся по-настоящему, поддавшись соблазну. А сейчас Минхо приходится процедить сквозь зубы, что он сам сделает всем кофе. Его партнёр Чонин очаровательно улыбается, и не менее очаровательно тянет руки, чтобы обнять своего парня и друга. Минхо поднимает глаза. Он видит взгляд врага. Помимо ненависти там прячется что-то ещё; но оно быстро скрывается за тёмными зрачками. Об этом Минхо не хочется думать, когда его обнимают руки Чонина. В конце концов, он может насладиться близостью с тем, от чьего присутствия его сердце замирает. Оно падает куда-то камнем вниз; делает несколько кульбитов; и застревает в области почек. Совершенно другие чувства вызывает у него высокомерный взгляд третьего колеса, который порой, не скрывая ехидства, пристально смотрит; задерживает взгляд на чужом лице. А после облизывает губы. Минхо трясёт. Его всегда размазывает от злости при виде Сынмина. Он чувствует слишком много, когда видит наглеца на своей территории. Каждый день. Когда просыпается и ложится спать. Сердце Минхо бьётся быстрее. В висках стучит, пока он сжимает кулаки так сильно, что на огрубевшей коже ладоней остаются следы ногтей. Каждый взгляд, сладкое «Йенни» от Сынмина хочется стереть. Заткнуть блестящие от бальзама губы ладонью, впечатать в стену и смотреть; изучать жадно лицо напротив. Вероятно, Минхо понравится видеть что-то ещё помимо ненависти в карих глазах. Заставить замолчать любыми способами, — идея фикс, сжигающая изнутри. На следующий день, когда Минхо рано встаёт и идёт на кухню готовить айс-американо. Второй стакан он думает принести Чонину в постель, чтобы хоть раз побыть романтиком с утра. Но мотивация разбивается о взъерошенные волосы цвета пшена и заспанное отёкшее лицо. Утренний Сынмин выглядит нелепо красиво. И эта мысль пощёчиной бьёт Минхо по лицу. Он не может думать так о друге своего парня, пока Чонин мирно спит за стеной. Он не может думать так о том, кого называет своим врагом. — Ты не ушёл вчера. — Было поздно, — Сынмин делает глоток кофе из любимого стакана старшего. — Чонин предложил остаться. — Кто бы сомневался. Сынмин встаёт из-за стола, идёт в сторону выхода. Останавливается возле Минхо. — Хён, ты уже принял душ? Ухмылка освещает его лицо. И парень делает неоднозначное движение рукой, отчего собеседник давится воздухом. Наглость поражает; жар окрашивает кончики ушей. — О чём ты вообще? Вот придурок. — Нужна будет помощь с этим, — выразительный взгляд вниз, — зови. Минхо думает, что когда-нибудь он прижмёт Сынмина к стене и сорвётся.

***

— Феликс — другой, — Чонин рисует большим пальцем узоры на тыльной стороне ладони Сынмина. — Я чувствую к нему слишком много. — А хён? Ты просто уйдёшь? Сынмина раздражает Минхо, но никто не заслуживает разбитого сердца. А он видит, как сильно дорожит старший отношениями с Чонином. — Не могу. Он… его это разрушит. — Так сделай так, чтобы он сам ушёл. В глазах Чонина звёздами искрится мольба. Минхо раздражает Сынмина. До сбитых костяшек о стену. До надрывного хён в душе ночью, когда рука беспорядочно гладит низ живота. До желания помочь Чонину уйти из отношений. Сынмин — не третье колёсо. Он — тот, кто вляпывается. Падает с треском в пучину ада, влюбившись в парня своего друга.

***

Говорят, если повторять «Не больно» несколько раз, то ноющее чувство в груди отступает. Оно словно боится этого заклинания и растворяется в воздухе. Но сколько бы Минхо ни повторял волшебную фразу сейчас, прикрыв глаза, он не чувствует ничего, кроме боли и пустоты. Он старается держать лицо. В подобных ситуациях нужно быть зрелым и проявлять выдержку. Хотя Джисон уже написал, что стоило бы харкнуть в лицо «любовничку» и сказать пару ласковых уже бывшему парню. Но Минхо не может. У них с Чонином долгая история, которую нельзя так просто отпустить из-за какого-то «случайного пьяного поцелуя» в клубе. И дело вовсе не в обмене слюной с каким-то белобрысым парнем модельной внешности. Минхо может это забыть и отпустить; им ведь с Чонином так хорошо вместе. Только когда Минхо пристальным взглядом изучает чужие руки на талии Чонина, переводит взгляд выше, то сталкивается с виноватым взглядом и жалобным «Хён». После этого следует признание в предательстве и басящее «Извини, чувак». Это Минхо простить не может. Сигареты для снятия стресса звучит так инфантильно. Но в длинных пальцах уже мелькает третья, стрельнутая у какой-то девушки, ставшей свидетельницей разрыва. Незнакомка увязывается за Минхо, очевидно надеясь стать отвлечением вечера. Но объект её интереса совершенно ничего не чувствует, когда женские пальцы играют с его волосами и игриво скользят по шее. Мыслями он совсем не здесь; и не с этим человеком. Табачный дым въедается в кожу. Он проникает под слои эпидермиса к самому сердцу. Минхо кажется, что он уверенной рукой подбрасывает дрова в свой полыхающий огнём деревянный мир, каркас которого едва держится на слабом креплении. Он даже не сразу замечает, что рядом с ним оказывается друг Чонина Сынмин. Но даже не испытывает удивления, — этот человек всегда там, где появляется Минхо. — Ты знал? — Хочешь честный ответ? — Сынмин предпочитает электронные сигареты, но вместо своей клюквенной содовой прикуривает сигарету Минхо. — Самый честный, похоже, здесь… — парень вспоминает имя конкурента, сделавшего заявление ранее. — Феликс? Сынмин выдыхает сизое облако. Ему нужно быть честным. Особенно сейчас, когда Минхо такой уязвимый и похож на одну сплошную рваную рану. Если прищуриться, то можно увидеть как фантомная кровь слезами стекает по красивому лицу. — Они познакомились на теннисе полгода назад. — Вау, я был так слеп. — Йенни сопротивлялся. Знаешь, — неловкий хриплый кашель, — он правда пытался остановить всё это. Минхо больно. Но слова Сынмина не делают хуже. От них наоборот его голова становится только ясной. И, наконец-то, он получает ответы на те вопросы, которые боялся задать вслух. — А ты? — Что я? — Сынмин крутит в руке фиолетовый прямоугольный предмет. — Как давно я тебе нравлюсь? Сынмин знает, что был очевидным. И он делал это специально: взгляды, случайные прикосновения, язвительные комментарии. Всё, чтобы сделать прозрачный намёк и сообщить об интересе, — Сынмин продолжает оправдывать свои поступки желанием помочь Чонину завершить то, что сам парень закончить не мог. — С чего ты взял? Вот придурок. Сынмин приоткрывает рот в удивлении, когда руки Минхо падают на его плечи и крепко прижимают к стене. Их взгляды сталкиваются в немом диалоге. — Вот и ответ. — Хён? Минхо целует отчаянно. Вгрызается в мягкие губы, терзая их в поцелуе. В нём он вымещает накопившуюся за вечер злость. Даже зная наверняка о чувствах Сынмина, он всё равно делает это, потому что Минхо больно и непонятно. Он давит на невидимую рану и топит пальцы в чужой крови с особым удовольствием. Болью нужно делиться, чтобы стало легче. Минхо принимает эту мысль слишком прямолинейно. — Поедем к тебе? — Это плохо кончится, — Сынмин облизывает губы. — Ты будешь жалеть. — Оставлю это будущему себе.

***

«Хочу целоваться до звёзд в глазах», — мечтательно тянет Сынмин, запивая идею глотком пива из цветастой жестяной банки. Он знает, что её не поддержат. Но, главное, не осудят. Потому что Сынмин уверен примерно на двести процентов в том, что Минхо охватывает это же желание, когда они лежат на полу тёмной комнаты уже третий час в окружении пустых бутылок. Их конечности время от времени соприкасаются. Но если первые десять минут они целомудренно отодвигаются друг от друга, сохраняя безопасную дистанцию, то сейчас колено Сынмина упирается в бедро Минхо. От этого сердца обоих бьются быстрее, разгоняя кровь к лицу. Говорить почти не хочется, только чувствовать чьё-то присутствие. Невесомое, тёплое, но так много значащее. Ведь каждый переживает свою собственную драму, которую хочется топить на дне бутылки, злейшего врага недомолвок и чувств, забитых в деревянную коробку ржавыми гвоздями. Некоторые из них прибивают и самих парней к полу комнаты, в которой хочется остаться примерно на целую вечность. Потому что прятки — могут быть приятными, если скрываться от боли вдвоём. Сынмин поглядывает украдкой на Минхо. Подмечает, как дёргается кадык, как пальцы сильно сжимают банку в напряжении, а грудь медленно поднимается в трепете услышанного. В темноте это кажется почти магией. Тем, что хочется сохранить громким моментом, от которого будет крыть другой ночью слезами в подушку. Сынмину это нужно. Каждая секунда с Минхо ему необходима, как воздух. Но только нужен ли он Минхо? После того, что между ними было? — Не провоцируй. — Я ничего не делаю, — Сынмин смеётся в напиток, пока спиной пересчитывает неровности стены. — Твои фантазии… они в твоей голове. Я не при чём. Минхо приподнимается на локтях, чтобы заглянуть в лицо собеседника. Ему необходимо считать эмоции и мимику. Как будто это поможет в его личной трагедии и разложит всё по полкам в спутанных мыслях и образах. — По лицу вижу, — Минхо садится в позу лотоса, — что ты уже раздел меня. — Ты хочешь этого? Сынмин облизывает губы. Делает не специально, скорее от нервов. Потому что в обоюдном решении переждать, — у Минхо всё ещё травма от Чонина, а у Сынмина от Минхо, — есть огромная брешь в виде взаимной симпатии притягивающей мощным магнитом. Они даже сейчас не могут отлипнуть друг от друга — слегка соприкасаются ногами, согревая миллиметры между ними. Минхо делает жадный глоток пива, словно это позволит ему утолить жажду другого рода. Но он знает, всеми фибрами души чувствует, что подобное замещение не сработает. Уж слишком велико желание быть ближе; коснуться кончиком носа чужого, замереть над Сынмином и дышать в унисон, чтобы дыхание мурашкой жалило кожу в звонкой тишине, в которой есть только они вдвоём. Жидкость стекает по уголкам губ Минхо, по длинной шее, отчего ворот домашней футболки промокает. И это ещё больше веселит Сынмина — его внимание теперь удерживается на влажных губах и на мокрой шее. Она заслуживает быть исцелованной, искусанной и вылизанной так, как до этого никто никогда не делал. А Сынмин хочет. Он хочет быть тем, кто слижет влагу с солоноватой кожи и будет покрывать поцелуями тело, которое боготворит. Ему он поклоняется уже давно, возводя в некий опасный культ. Они рядом. Так близко, что можно почувствовать прерывистое сбитое от желания и волнения дыхание. Игры заканчиваются здесь, на краю пропасти, когда Минхо ладони Сынмина прижимает к полу своими. Давит собственным телом, подчиняя и очевидно доминируя в этой борьбе. — Тебе будет больно, — Сынмин осознаёт, как неправильно они поступают, отметая прежние договорённости выждать и позволить шрамам обоих затянуться. — Очень. Больно. — Тебе ведь всё равно будет больнее, — Минхо лбом упирается в лоб Сынмина, продолжая прижимать его к полу. — Прости за это. У Сынмина впервые просят прощение за поцелуй. Такой желанный и чувственный, когда в груди что-то крошится и отчаянный крик рвётся наружу. Он проявляет себя слезами и дрожью, от которой спазмы в мышцах. Но Минхо и Сынмин продолжают целоваться, заливая слезами лица друг друга. У них общая боль. С ней они справятся вместе.

***

Минхо всматривается в зефирное небо, расцветающее сиренью над головой. Оттенки такие красивые и нежные, что он не может сдержать улыбку. Потому что его взгляд утопает в акварельной палитре, от которой так тепло и на душе светло. По последнему он очень скучал — после расставания с Чонином жизнь замерла; она будто остановилась, а Минхо продолжал идти, широко вышагивая, чтобы догнать. Ту тёмную макушку, что маячит впереди у горизонта. Сынмин терпеливо ждёт Минхо. Он просто стоит и иногда оборачивается, чтобы ободряюще улыбнуться. Этого достаточно, чтобы Минхо сорвался на бег. Такой, от которого дыхание сбивается; а в лёгких — колючий мороз. И когда Минхо уже почти настигает Сынмина, тот растворяется в эфире. Исчезает так, словно его и никогда не было. А напоминание о нём только запах: древесный, немного терпкий, но сладкий. Он окутывает в невесомое облако; пробирается под одежду и кожу, к самому сердцу, обнажённому и искрящемуся, как провод под напряжением. Лёгкого соприкосновения достаточно, чтобы Минхо загорелся. Только он больше не сжигает. Минхо искрится. Чувствами к человеку, завладевшему его мыслями. Сынмин больше не исчезает, растворяясь за горизонтом. Он здесь. Рядом. Жмётся к боку Минхо, пока улыбается чему-то своему. Сейчас они предпочитают молчать, потому что всё уже сказано. То, что лежит на сердце. И то, где стоит сказать банальное «Прости» и «Люблю». Это теперь два их любимых слова, и от первого они хотят избавиться, сохранив только самое главное. То, которое хочется повторять, пока рассвет сиренью отражается в глазах напротив, и россыпь звёзд вихрем взлетает в груди. Они оба ощущают это. — Иногда я закрываю глаза и думаю о том, что мог бы изменить. Сынмин поворачивает голову вправо, чтобы поймать выражение лица партнёра. — Что ты видишь тогда? — Если честно, ничего, — Минхо гадко хихикает, наслаждаясь реакцией рядом. — Была слишком драматичная пауза, поэтому… — Я бы признался тебе раньше, — Сынмин задумчиво тянет. — Знаешь, где-то между теми днями, когда я харкнул тебе в кофе и когда вылил на голову пиво Чонина. — Ты такой романтик. — Я запаниковал. Минхо громко думает. Слышать «Чонин» сейчас так странно, когда он обнимает другого. Минхо не произносил имя вслух сам уже несколько месяцев. Но при этом все его мысли — всегда кружатся вокруг Сынмина и Чонина. Ведь они всё ещё друзья, даже если Минхо теперь целует Сынмина и позволяет ему обнимать себя в постели, когда город кутается в шерстяной свитер. Минхо до сих пор странно слышать новости о бывшем парне; видеть фотографии Чонина с другим человеком, такие счастливые и светлые. У него с Сынмином есть похожие. И он правда больше не чувствует тупую ноющую боль в груди, что гвоздями вбивается в дурацкий слабый человеческий орган. Но вместо неё теперь там обитает тревожность — Минхо искренне переживает за Сынмина и за его чувства. Потому что не хочет, чтобы его важный человек чувствовал себя заменой или чем-то несерьёзным. Потому что в каждом завтра Минхо хочет видеть сонное лицо Сынмина и искрящуюся нежностью улыбку. В каждом завтра есть они, а у них — есть завтра. Минхо едва сдерживается, чтобы не прижать Сынмина к земле. Сейчас не время. Он не хочет сводить всё к плотскому желанию тела и близости, от которой ведёт обоих так, что они моментально вспыхивают, охваченные чувством. Сейчас хорошо, когда просто рядом. Когда пальцы сплетаются теплом. И дыхание равномерное, подстроенное друг под друга. И в этом моменте есть они. Просто Минхо и Сынмин. Два человека, которые видят в завтрашнем дне не просто очертания фигур впереди, которые нужно или хочется догнать. Они идут рядом. И являются поддержкой и опорой для партнёра. Минхо не думает о Чонине уже несколько месяцев. Потому что его завтра уже здесь. Лежит рядом с ним и клюёт носом колючий свитер. — Минхо хён? — А? — Есть хочу. Всего лишь одна фраза, но у Минхо от неё сносит крышу. Он притягивает Сынмина к себе, накрывая мягкие губы своими. Его. Завтра. Уже. Здесь. И это так прекрасно.